Чтение онлайн

Вот одна камера, другая, третья. Круглые холодные глазки, словно рыбьи глаза. Одни из них прикрыты, в других тускло отражаются блики от ярких электрических лампочек к коридоре. На тюрьму никогда не жалеют света, об этом Зубов когда-то читал в книгах, сейчас он это увидел сам. Поразительно было то, что ещё действовала электростанция, должно быть имелся генератор в самой крепости.

Как ни был погружён сейчас Зубов в мысли о своей судьбе, он всё же непроизвольно запоминал всё вокруг. И грязь на бетонном полу, и царапины на степах, и то, что сетки, протянутые между балконами, слегка провисли от собственной тяжести и напоминали гигантские железные гамаки. Сетки отделяли этаж от этажа. Это для того, чтобы помешать заключённому броситься вниз головой, ища на дне бетонного колодца скорой смерти.

Ох этот противный озноб от холода ли, от возбуждения! Зубов хотел бы согреться, противно умирать замёрзшим. Изо рта у него шёл пар.

Они всё топали и топали по коридору. Открывались камеры, лязгали засовы. А Зубов-то думал, что он сидит один-одинёшенек во всём этом замке!

Вот двое заключённых вынесли из камеры большой серый бачок параши и потащили его в уборную. Они шлёпали впереди Зубова, и конвойный крикнул им, чтобы не оглядывались. Потом неожиданно впереди по коридору вывели из камеры какого-то человека и тут же поставили лицом к стене и с поднятыми вверх руками, чтобы он и Зубов не увидели и не узнали друг друга.

Правила для заключённых оказались устойчивее линии фронта. Она уже распалась, а нацистский тюремный кодекс продолжал действовать неуклонно.

"Куда он меня впихнёт, неужели снова в камеру? Если в другую — то дело плохо", — пронеслось в голове Зубова, ибо он слышал, что приговорённых к расстрелу обычно собирают изо всех камер в одну, специально для этого приспособленную.

Но Кох любезным жестом приоткрыл для него дверь без глазка, и Зубов тотчас узнал ту самую большую комнату, куда он попал, впервые проникнув в крепость, и где вёл переговоры с Юнгом и Кохом.

Сейчас в этой комнате было вновь много офицеров гарнизона. Зубов вдруг увидел лейтенанта Альберта, того самого, который должен был осматривать линию фронта.

"Вернулся, это хорошо", — с радостным облегчением подумал Зубов, понимая, что хоть на ближайшие полчаса угроза быть расстрелянным миновала.

Альберт, в свою очередь увидев Зубова, ещё издали улыбнулся ему, как старому знакомому, и даже еле заметно подмигнул ему, что выглядело уже совсем странно.

"Что тут происходит?" — спросил себя Зубов и, не найдя ответа, в нерешительности остановился у двери.

Тогда комендант сам поторопился к нему. Его речь началась с извинений за то, что произошло с Зубовым ночью. Комендант всё время повторял: "Танки, приказ, танки! Ввели в заблуждение!", и Зубов вынужден был прервать его, уловив в этом несвязном потоке объяснений твёрдое слово "ультиматум".

— Ближе к делу, господин комендант. Какой ультиматум?

— Русский. Последнее предупреждение. Очень строгое. Мы много совещались. И приняли трудное для нас решение.

— Давно пора, — сказал Зубов, стараясь не смотреть в лицо Юнгу, вновь источавшее подобострастие и от этого ставшее ему ещё более противным.

— Господин парламентёр, я должен вам признаться, что здесь нам в крепости приходилось сражаться на два фронта: и против ваших солдат, и против вашей агитации.

Комендант приложил ладонь к груди, что должно было свидетельствовать об его искренности.

— Ну, агитатор тут, положим, я один, — сказал Зубов.

— А эти голоса, которые мы слышали, наши женщины, дети, все они требуют мира. Солдаты тоже люди, и у них есть сердце. Потом эти ваши антифашисты…

— Ну, проще говоря, народ, немецкий народ, господин комендант, которому вы осточертели и с вашим фюрером, и с вашей войной, — зло перебил Юнга Зубов. — Но вы, кажется, ищете у меня сочувствия.

Красное лицо Юнга приобрело пунцовый оттенок. Он отошёл подальше от Альберта и, как бы прячась от посторонних ушей, негромко сообщил последовавшему за ним Зубову:

— Вы должны меня понять, за сдачу крепости я могу быть приговорён немецким полевым судом к расстрелу. Я, который не имел ни одного выговора за тридцать лет безупречной службы… — Комендант, видно, хотел добавить "фюреру", но осёкся. — Вы слышали о Петерсхагене, полковник, кавалер рыцарского креста. Это комендант Грайфсвальда. Сдал город русским и… приговорён, — правда, заочно.

— И что же. Он ведь жив?

— Наверно. Впрочем, я не знаю.

Комендант вопросительно и с заискивающей надеждой смотрел в глаза Зубову.

— И вы будете жить… А бояться, Юнг, вам надо другого суда. Суда совести и своего народа.

— Да, возможно. Но я солдат, я только выполнял приказы, и все только выполняли приказы! — бормотал комендант, но Зубову надоела эта "доверительная" беседа с Юнгом, и он сдержанно, но достаточно твёрдо напомнил ему, что именно по приказу коменданта Шпандау он, русский майор, просидел ночь в одиночке, голоден, измучен и сейчас требует от коменданта только одного — незамедлительных решений.

— Не тяните, господин полковник. Все сроки уже прошли. Вы играете с огнём.

Возможно, Юнгу и хотелось ещё потянуть время, когда, оставаясь комендантом, формально он ещё не был пленным офицером, может быть, он ещё ждал "чуда", того самого чуда спасения и победы, которое до последнего часа ему обещал Гитлер, не осуществили Геббельс и Борман и вряд ли уже подарит Дениц, а возможно, этот химик в военном мундире просто страшился решающей секунды, и все терзания души отражались на его пылающем лице.

Но всему приходит конец. И комендант решился. Он вобрал в себя воздух, замер так на мгновение, словно бы опасался, что произнесённое им сейчас слово… разорвёт ему грудь!

— Мы… капитулируем! — выдохнул из себя комендант и отёр со лба испарину.

— Когда? — взглянув на часы, спросил Зубов.

— Через час разминируем и разбаррикадируем ворота.

— Хорошо. И пусть весь гарнизон выстроится около ворот. Тут же сложит оружие!

— Яволь! — послушно и старательно кивнул комендант.