Чтение онлайн

Раздавливаю дверной косяк, стиснув его со всей своей неугомонной дури пальцами. Диафрагма смещается под самый кадык, распирая глотку, деревянной растяжкой, вставшей поперёк. Карина полностью голая. Ей противостоять невозможно. На дыбу натягиваю выдержку, обгладывая осмотром пену с геля, стекающую по ложбинке между вздёрнутых конусов. Соски посреди мыльной белизны пестрят коралловым. Губы она раскрывает, запрокинув голову и сглаживая ладонями волосы. Золотистый каштан до тёмного напитывается водой.

Впалый живот втянут, и её тонкая талия в размер обручального кольца сужена. В пространстве путаюсь, ведомый похотью.

Смотреть, впитывать или сокращать дистанцию, вот тут неугодным диссонансом накрывает. Зверь я голодный до такого рода зрелищ.

При нынешних исходных …блядь…

Устремив поплывший вожделением взгляд на развилку между ног. Как вода струями омывает скромные складки вместо меня. Вовек не насмотрюсь, а упущу мгновение, будет поздно. Время - безжалостный каратель и ему срать на почти смертельную потребность законсервировать фрагмент. Утечёт в слив и не поминайте лихом.

С визгом глухим Каринку из-под душа вытаскиваю. Мокрую и с руганью закидываю на плечо. Трахнуть её, как новобрачную на свежих, хрустящих простынях в нашей спальне.

Пока до кровати дотаскиваю, вымокаю и сам. Поразительно вменяемо бросаю её на шатко подскочивший матрас. Креплю ладони к лодыжкам, чтобы не додумалась свести, когда у меня кровь пылающим сквозняком в висках свистит.

= 31.2 =

Уставившись на Каринку с ракурса, в котором нависаю, являя собой дамоклов меч. Всё же пленным оказываюсь, пуская через мембраны слуха её густые ахи-вздохи.

Налитое сочное тело распростёрто под моим весом, но не дрожит. Раскрепощённо блестит влагой. Конденсат распаренной кожи просачивается через ноздри. Раздуваю крылья носа шире, чтобы совершить фатальный вдох. Укуриться своей Змей и заживо истлеть в персональной адовой нирване.

Сколько баб через меня прошло не сосчитать. Я их не помню ни одной. Ни ощущений. Ни запаха. Ни как выглядели. Да и были ли вообще.

Каринка крохотными сантиметрами запечатлена в рубцах на моей шкуре и шрамом поперёк груди. Самая моя сладкая боль и желанная смерть.

На таких, как она титан в олово переплавит, а мешки с костями уж тем более как иссушенный прах развеивают штормовые ветра.

Сверху на мне никакого снаряжения. Без защиты голым торсом вламываюсь в покровы с ощущением, что по уникальной атласной ткани скольжу своей дубовой дерюгой. Под моей грудью её живот плавной волной опадает. Складки промежности, прокатившись по прессу, сосредотачивают эпицентр горячки, выпаливая сухим жаром глубоко в мои пахабные недра. В этом очаге живой костёр вспыхивает, облизывая языками пламени.

Накидываюсь на выпяченный сосок. Каюсь, поддавшись грубому зверству, кусаю первозданную красоту слишком несдержанно. Запираю дыхание, сжигая сдержанность, не иначе как бензин в баке. Что-то тарахтит, но подсосать трезвое мышление неоткуда. Каринкин аромат и вкус сливочного пломбира с помесью пятой шанельки, растекается на языке одурманивающим веществом. Сжимаю тугие соски зубами, а вот натягиваю облегчённо и тут же спешу зализать свой портак.

Откровенный пиздец, даже в мирное время ощущать себя на ней как на войне. Потребности утрированные. Член едва пополам не лопается, накидавшись чумной крови по самый предел.

— Прости, милая, — хриплю и поднимаю голову. Кривлю лицо, разглядев смачный кровоподтёк над полушарием.

Готовлюсь отбивать возмутительный разнос, какая неласковая скотина ей в любовники досталась. Но где я, а где терпеть. Потребность с восхищением ебать красивую мою, подарившую луч света в тёмном царстве, превосходит, так сказать, порог терпимости. Я на такое действо, как такт и благородство не натаскан и не обучен. Гремучее голодное детство и херовые преподаватели отменно постарались. Расшаркиваний и церемоний не признаю.

Секс между нами может, и грязный, зато помечен монументальным символом на букву Л, а это чувство фильтрует до прозрачности любые телодвижения. Им и оправдываю безобразный разъеб своей органики.

Встречаемся с Каринкой взглядами, перекрестив якобы две пары колющих и режущих шпаг. Скатываюсь на дно её зрачков, расплавленных в черные, золотые слитки. Коварный серотониновый туман сносит голову с плеч. Выпускаю наружу клыки, прихватывая задрожавшую нижнюю губу. Прикусываю чувствительную мякоть, оттягиваю с преследующим ощущением, что фрагмент памятный и заторможенный. Две секунды мотают как все десять, поэтому вполне успеваю посмаковать и втереть в десна бесподобный вкус.

Стройные щиколотки со слепками моих пальцев в процессе вынужденного удержания, Каринка скрепляет на поясницу. Бездумно и бесстыже растирает влажную щёлку там, где сопрягаемся ближе всего. К этому сосредоточению порочности тянет отнюдь не здоровым требованием.

Хотеть и возвращаться к ней, уверен, буду спустя сотку лет. Увековечусь бесплотным духом, но и тогда не отступлюсь от своей веры. Я клятый богохульник, но уже не атеист. Моя религия из новых и имя ей Карина.

Помирать на ней так, блять, с музыкой.

Переменчивая.

Из повергнутой богини в дьяволицу оборачивается, сверкнув глазищами.

Я ж её собой, как под скалой придавил и заставил задыхаться. Оборонительно царапает кривые рассечки вдоль хребта. Сперва оглаживает, примеряясь, как поглубже кожу распороть и забраться вовнутрь. После иссекает из моей глотки рваный хрипучий выдох.

— Рвёт тебя…на части, да? — едко формулирует, однако внятность смазывается.

Стискиваю этот извечно вздёрнутый подбородок, вылизывая голубую вену с концентратом змеиного яда. Удлиняю маршрут, подбираясь ко рту и, прежде чем себя вознаградить засосом губы в губы.