Чтение онлайн

Шерил было 16 лет. Она была местной, но в школу не ходила: за три года до этого у нее родилась дочь Андреа. Жили они с родителями Шерил. «Шерил была диковатой, но хорошей девочкой, — рассказывал патрульным ошеломленный отец. — Энди все время спрашивает, где мама, а как я могу ей объяснить?»

В течение пяти недель Шерил считалась пропавшей без вести — до обнаружения останков. Следствие по делу о смерти Шерил Ламоника началось с посылки, начисто лишенной логики: якобы она была убита одним из ее приятелей. У девушки было много знакомых парней, служивших на военной базе по дороге на Бангор. «Они в большинстве своем были неплохими парнями», — делилась с полицейскими мать Шерил. Одним из «неплохих парней» оказался сорокалетний полковник ВВС, имевший жену и троих детей в Нью-Мексико [24] . Профессией другого, сидевшего в Шоушэнке, были карманные кражи.

Полиция продолжала рассматривать версию «приятеля». Искали и бродягу, что тоже было возможно. Сексуального маньяка.

Но для сексуального маньяка оказался безразличен пол ребенка. В конце апреля классный руководитель вместе со своим восьмым классом во время внешкольного занятия обратили внимание на пару красных тапочек и голубой плисовый детский комбинезон, торчащие из дренажной трубы на Мерит-стрит. Конец улицы был непроезжим: бульдозер срыл асфальт. Улица вела к Бангорской магистрали.

Тело, найденное в трубе, принадлежало трехлетнему Мэтью Клеменсу, родители которого отнесли в полицейское управление заявление о пропаже ребенка всего лишь днем раньше (фото Мэтью помещалось на передней полосе «Дерри Ньюс»; в камеру смотрело усмешливое лицо в нахлобученной на голову кепке с эмблемой «Ред Сокс» [25] . Семья Клеменсов жила на Канзас-стрит, в противоположной части города. Его мать была страшно расстроена и совершенно замкнулась в себе; она рассказала в полиции, что Мэтти катался на трехколесном велосипеде по тротуару перед домом (дом стоял на углу Канзас-стрит и Кошут-лейн); она понесла белье в сушилку и, выглянув в очередной раз в окно, заметила лишь перевернутый велосипед, валявшийся на газоне между тротуаром и дорогой; одно из его колес крутилось, останавливаясь.

Это последнее событие переполнило чашу терпения шефа управления Бортона. Он объявил с 7 вечера комендантский час, собрав на следующий день специальную сессию городского совета; его решение было единодушно одобрено и вступило в силу со следующего дня. За маленькими детьми, согласно статье в «Дерри Ньюс», дополнительно присматривали. Месяц спустя произошло собрание в школе, где учился Бен. Шеф полиции вышел на сцену и, засунув пальцы за ремень портупеи, заверил собравшихся, что поводов для беспокойства не будет при соблюдении ими нескольких простых правил: не разговаривать с бродягами, исключить поездки с незнакомыми, а главное — не забывать, что «полицейский — ваш друг» и… соблюдать комендантский час.

Две недели спустя мальчик, о котором Бен знал лишь понаслышке (он учился в параллельном пятом), заглянув в одну из сточных решеток на Нейболт-стрит, заметил нечто похожее на парик. У мальчика (его звали то ли Фрэнки Росс, то ли Фредди Рот) было собственное незапатентованное изобретение, которое он называл «ПОТРЯСНАЯ ПАЛКА-ПРИЛИПАЛКА». Когда он говорил, так и слышались большие буквы (даже не просто заглавные, а еще и светившиеся неоном, как на вывесках). «Потрясная палка-прилипалка» на поверку оказалась обычной березовой дубинкой с массивным куском жвачки на острие. В свободные часы Фрэнки/Фредди разгуливал с ней по Дерри, заглядывая в кюветы и водостоки. Иногда ему улыбалась удача: он находил центы, реже — даймы [26] и уж совсем редко — никели (по каким-то одному ему понятным соображениям он говорил о них как о «прибрежных монстрах»). Углядев монету, Фрэнки/Фредди пускал в действие свое изобретение. Тычок через решетку — и деньги находили нового хозяина.

Слухи о Фрэнки/Фредди доходили до ушей Бена задолго до того, как парень приобрел известность, найдя тело Вероники Гроган. «Этот тупица, — доверительно сообщил как-то Бену в школе мальчик по имени Ричи Тозье — костлявый очкарик, видевший, по подозрению Бена, не больше крота; выражение бесконечного удивления отражалось во взгляде, увеличенном сильными линзами; из-за выдающихся вперед зубов он получил прозвище «зубастый бобр»; учился Тозье в одном классе с Фрэнки/Фредди, — тычет палкой в водостоки целыми днями, а ночью обдирает свою жвачку и жует».

— Какая гадость! — с отвращением воскликнул Бен.

— Согуасен, буатец-куолик, — заметил Ричи отходя.

Долго тыкал Фрэнки/Фредди палкой в водосток, уверенный, что нашел парик, в предвкушении, что сможет высушить его и подарить матери на день рождения. Но после серии тычков и уколов из мутной воды всплыло лицо мертвеца с прилипшими к щекам листьями и грязью в раскрытых глазах.

Парень с воем устремился к дому.

Вероника Гроган училась в четвертом классе церковной школы на Нейболт-стрит; знакомые матери Бена называли учеников этой школы «христосиками». Девочка немного не дожила до десятого дня рождения.

Сразу после этого случая Арлина Хэнском, придя после работы, взяла Бена в гостиную и усадила рядом с собой на кушетку. Взяв его за руки, она пристально всмотрелась в сына. Бен отвернулся, чувствуя неловкость.

— Бен, — спросила она после минутной паузы, — ты ведь неглуп.

— Нет, мама, — ответствовал Бен, чувствуя, как неловкость растет. Ясного суждения на этот счет у него не было: просто такая мысль не приходила ему в голову. К тому же он не мог припомнить, когда его мать бывала столь серьезной.

— Нет, — эхом откликнулась она. — И мне так кажется.

Она надолго замолчала, меланхолично разглядывая что-то за окном. Бен подумал даже, что мать забыла о его присутствии. Арлина Хэнском выглядела достаточно молодо: ей было всего 32 года, хотя наличие растущего ребенка наложило отпечаток на ее лицо. 40 часов в неделю она проводила на текстильной фабрике Старка в Ньюпорте мотальщицей-укладчицей и зачастую натужно кашляла по вечерам от пыли и линта. Бена порой это пугало. В такие ночи он долго лежал без сна, вглядываясь в темноту за окном рядом с кроватью, представляя, что с ним будет, если мать умрет. Он пытался представить себя сиротой — «государственным ребенком» (это в его представлении сводилось к жизни на ферме, где его заставят вкалывать от зари до зари, либо пошлют в детский приют в Бангоре). Бен убеждал самого себя, что глупо тревожиться о таких вещах, но его позиция выглядела шаткой. Как, собственно, несерьезной была тревога — за себя и за нее. Она упрямая женщина, его мама, и практически во всем настаивает на своем, но она — хорошая, и Бен очень ее любит.

— Ты знаешь об этих убийствах? — обернулась к нему Арлина.

Бен кивнул.

— Думаю, что это… — она споткнулась на слове, потому что ни разу не произносила его в присутствии сына, но обстоятельства не оставляли выбора, — сексуальные преступления. Может так, а может и нет. Может, это последнее, а может, будут еще. Этого не знает никто — кроме сумасшедшего, который охотится на детей. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Бен снова кивнул.

— И ты знаешь, что я подразумеваю, когда говорю «сексуальные преступления»?