Чтение онлайн

И вот во время одной из этих бесконечно тягостных пауз я вновь задал ему вопрос о пожаре на «Черном Пятне». Отцу только что сделали обезболивающий укол на ночь; сознание его то давало проблески, то мутнело; соответственно и речь временами оставалась ясной, а порой сбивалась на невнятное и маловразумительное бормотание. Он то обращался ко мне, то беседовал с воображаемым братом Филом. У меня не было ясного намерения спрашивать его в тот момент именно о «Черном Пятне», но молнией мелькнувшая мысль все предрешила.

Его взор прояснился; отец даже нашел в себе силы улыбнуться:

— Не забыл еще, Майки?

— Нет, сэр, — ответил я, и хотя года три я об этом и не задумывался, добавил его же словами. — Это меня все время гложет.

— Ну ладно, расскажу. В пятнадцать лет ты, наверно, имеешь право услышать, да и матери нет, чтобы остановить меня. Но заруби себе на носу вот что. Я думаю, такое могло случиться только в Дерри. Ты постоянно должен иметь это в виду. Поэтому берегись. Только здесь для этого необходимые условия. Ты обещаешь мне быть осторожным, Майки?

— Да, сэр.

— Хорошо, — сказал он, и голова упала на подушку. — Это хорошо. — Мне было показалось, что его сознание вновь помутилось, — так он плотно смежил веки. Но вот полилась речь. — Когда я служил на базе в конце 20-х, на холме стоял клуб для унтер-офицеров. Теперь там городской колледж. Клуб стоял на том самом месте, где мы обычно брали «Лаки-Страйк» с ментолом за семь центов. Снаружи он представлял собой цельнометаллическую конструкцию и был прекрасно оборудован внутри: ковровые дорожки, репродукции на стенах, музыкальный автомат. Там неплохо проводили уикэнды… белые, конечно. Субботними вечерами играл джаз, был танцевальный пятачок. И хотя действовал сухой закон, мы не раз слыхали, что там можно неплохо «набраться»… если только на вашем армейском удостоверении оказывалась маленькая зеленая звездочка — нечто вроде тайного знака. В будни там торговали домашним пивом, но в уикэнд можно было «расслабиться»… опять же только белым.

Безусловно, парни из группы «Е» и близко не подходили к этому месту. Когда у нас появлялось свободное время, мы шли в город. В те дни Дерри еще был городом лесоторговцев, и в той его части, которую за глаза звали «пол-акра дьявола», работали 8-10 забегаловок. Их сухой закон не касался; на их существование власти смотрели сквозь пальцы. Опять же за глаза их называли «поросячьим визгом», поскольку основная клиентура — лесорубы — допивались там именно до такого состояния. Знал об этом шериф, знали копы, но тем не менее заведения работали ежедневно (и еженощно) с момента их открытия в 1890 году и плевали на сухой закон. Наверно, не обходилось без взяток, но повторюсь, в Дерри смотрели на это сквозь пальцы. По слухам, спиртное там было в десятки раз лучше, нежели виски и джин в клубе для белых парней на холме. Завозили его на грузовиках прямо из Канады, благо она была не столь далеко. Стоило спиртное дорого, но шло как по маслу и крепко ударяло в голову; мы тоже частенько напивались, но обходилось без похмелья. Когда напивались, начинали фланировать. «Нэн», «Парадиз», «Уолли’с Спа», «Силвер Доллар» и «Паудерхорн», где можно было «снять» проститутку. О, женщина после хорошей выпивки — это в Дерри было проще пареной репы, на любой вкус. Но для парней типа Тревора Доусона и Карла Руна — моих друзей в те годы — мысль о том, чтобы купить женщину на ночь, причем белую женщину, — требовала тщательного обсуждения.

Как я упоминал, в тот вечер отца сильно накачали обезболивающим. Если б не наркотик, вряд ли он стал бы рассказывать это пятнадцатилетнему парню.

— Так вот, как-то однажды на базу заявился представитель городского совета с визитом майору Фуллеру. Чтобы обсудить «некоторые проблемы», возникшие «между горожанами и рядовым и унтер-офицерским составом базы», «общественное мнение», «вопросы приличий» и т.д. Однако то, о чем он хотел поведать Фуллеру, было ясно как дважды два — четыре. Им кололи глаза солдаты-негры в забегаловках, сидящие с белыми проститутками и хлещущие «левую» самогонку. Все это, наверно, предназначалось белым…

Смешно, конечно, поскольку эти белые «ягодки» в барах наверняка имели весьма смутное представление о «проблемах приличий». Я ни разу не замечал этого представителя городского совета ни в «Силвер Доллар», ни в «Паудерхорн». Там по большей части бывали лесосплавщики и лесорубы в красно-черной униформе, и руки у них были в шрамах и мозолях, а у некоторых не хватало у кого пальца, у кого глаза, у кого зубов; от них пахло землей и лесом. Они дышали мощью, Майки, у них была мощная поступь и мощные голоса. Это была сила. Однажды вечером в «Уолли’с Спа» я видел, как во время армрестлинга [42] один их этих парней резким движением кисти располосовал свою рубаху. Она не просто порвалась, Майки. Она будто взорвалась на лоскуты. И все восторгались и хлопали. А кто-то хлопнул меня по плечу и сказал: «Вот это настоящий армрестлинг, черный».

Я тебе рассказываю это, чтоб ты понял, что за публика собиралась там вечерами по пятницам и субботам, выходя из леса с единственной целью «нагрузиться» и «снять бабу» после недельной рубки сучьев и очистки стволов от скользкой коры. Если бы их раздражало наше присутствие, они просто могли однажды дать нам хорошего пинка под зад…

Как-то раз один из них, шестифутовый детина, мертвецки пьяный, от которого несло как от корзины гнилых персиков, а его торс буквально вылезал из куртки, навис надо мной и, покачиваясь, спросил:

— Мистер, хочу спросить тебя кое-что. Ты не негр будешь?

— Ну да, — ответил я.

— Commen’ ca va! — воскликнул он на французском, как говорят в Сент-Джоне [43] и осклабился, показав мне оставшиеся четыре зуба. — Я знал, что не ошибся. Ха! Я видел в книжке таких… таких… — он никак не мог придумать нужного слова, потому придвинулся и коснулся пальцем моего рта.

— Большегубых, — помог я ему.

— Ну да, ну да! — пришел он в детский восторг. — Ну да, большегубых! Epais levres! Большегубых! Пива ему!

— Два пива, — добавил я, не желая портить с ним отношений.

Он опять захохотал и так хлопнул меня по спине, что я чуть не свалился со стула. Потом повернул к стойке, за которой уже стояло несколько десятков мужиков и женщин.

— Два пива, и живей, пока я не разнес эту помойку, — крикнул он бармену с перебитым носом, которого звали Ромео Дюпре. — Одно мне, второе — pour l’homme avec les epais levres!

Они все заржали, Майки, но это было совсем не обидно.

— Как тебя звать? — спросил он, подходя с пивом. — Мне не нравится звать тебя «большегубый». Не звучит.

— Уильям Хэнлон.

— Твое здоровье, Вильям Энлон.

— И твое. Ты первый белый, угостивший меня выпивкой, — сказал я, и это было чистой правдой.

Когда мы выпили и заказали еще, он спросил:

— Ты уверен, что ты негр? Если бы не epais губы, ты был бы похож на белого с темной кожей

Отец захохотал. Я тоже. Видно было по его гримасам, что смех причиняет ему страдания; белки его глаз вращались, губы были закушены.