Ольга Яковлева
Шрифт:
Ольга смотрела на него удивлённо.
— Вот мы с тобой, например, продолжал старик ботаники, — утром пожаловались: «Ой, голова!», а к вечеру уж лежим с температуркой, да? А растения говорят о себе, о болях своих в день но полбуковки. Неопытный человек и не заметит ничего. А потом вдруг: ах, погибло растение! Ни с того ни с сего… За ними, за растениями, наблюдать — глаз такой острый нужен, и чутьё, и сердце!.. Вот у Гени моего… Ну это понятно, природное! Отец его был просто удивительный наблюдатель, удивительно талантливый молодой человек. (Ольга затаив дыхание слушала старика ботаники.) Он был моим студентом, был женат на моей дочери… Хотя характерец, я тебе скажу!.. Но сейчас не о том речь. Они, девочка, разрабатывали методы… — глянул на Ольгу. — Ах ты Господи! Ну, словом, по растениям узнавали, что там под землёй лежит: каменный уголь, или железо, или нефть, или золото. Или, может быть, ничего!…
— Они умерли?
— Погибли, да. В экспедиции пропали без вести. Вот здесь, — старик ботаники подошёл к огромной карте СССР, — видишь? Река Чусовая… Никогда я тут не был. Смотрю, смотрю иной раз на карту — где же мои дети?.. Это одиннадцать лет назад всё случилось. Геньке как раз два годика было…
Огоньков принёс наконец кофейную банку. Старик ботаники взял оттуда иол-ложки этого самого фарфора-фосфора (суперфосфата) — беловатый такой порошок, — развёл его в высоком стакане с носиком и полил цветок. Будто больному подал, который всё пить да пить без конца просит.
Ольга шла домой. Сыпкий осенний дождик бегал по лужам. Лужи были тёмные, большие и с каждым днём всё расползались, расползались… Хотя бы уж скорее морозец пристукнул, что ли! Уж пора. Улетают с календаря последние странички октября…
Из-под дождя — особенно у кого зонта нет — люди убегают как можно скорее. Но не такое было настроение сегодня у Ольги, чтобы бегать. Она медленно шла по мокрой улице. Только портфель на голову положила. Скоро с него начало капать, как с настоящей крыши.
Ольга думала про Огонькова и старика ботаники. Кто же всё-таки прав из них и кто виноват?.. Конечно, Борис Платоныч взрослый. А взрослые, как заметила Ольга, почти всегда правы. Не только потому, что они заставляют слушаться, но и на самом деле. Наверное, они и правда больше понимают.
Однако Борис Платоныч…
Как-то странно было об этом думать… Он старый — верно. Но вот взрослый ли?.. Ольга покачала головой, с портфеля сбежала струйка прямо ей за рукав. Но Ольга не обратила на это внимания.
Старый или взрослый? Выходит, это не одно и то же?.. Взрослых как-никак слушаются. А старика ботаники очень даже свободно можно и не слушаться. Подумаешь!
И ничего тебе за это не будет — как Огонькову, например…
Его приструнить хорошенько, Огонькова этого! Если б он маме или Наталье Викторовне так ответить посмел — ого-го что было бы! А старик ботаники только голову опустит да выйдет из комнаты. Вот и всё наказание!
Но зато он, конечно, старый. И вот за старость Ольга к нему относилась с уважением… Такое даже стихотворение есть: «Шёл трамвай десятый номер по бульварному кольцу, в нём сидело и стояло сто пятнадцать человек», а кончается оно так: «Но давайте скажем в рифму — старость надо уважать!» Вот так и Ольга поступала.
И ещё она любила его: он такой добрый. А как растения его слушаются! Это ж просто загляденье! Вот среди них он настоящий взрослый, среди растений.
Так. Со стариком ботаники немного разобрались. Теперь Огоньков, он тоже не очень-то взрослый. Он просто по годам старше, а вообще-то… Собрался в школу юнг. Убежать… Прошлый год мама хотела пойти на курсы по домоводству. А ей сказали: «Уже закончен приём!» Так же могут и Огонькову сказать. Даже обязательно так и скажут. Во всех школах занятия начинаются с первого сентября. Это всякий знает. А тут вдруг — здрасте пожалуйста! — приехал.
Ольга даже усмехнулась, представив себе растерянную физиономию Огонькова и усатое, здоровенное лицо директора школы юнг: «А приём окончен!..»
Да разве этому Огонькову объяснишь? Он тебя и слушать не станет. Разве его уговоришь? Потом он — если уж честно признаться — считает Ольгу за мелюзгу. Он, видите ли, всегда прав, а Ольга ему должна быть на посылках, как золотая рыбка! Да ещё — врун такой! — небось на старика ботаники покрикивает: «У меня всё в порядке, а если б было не в порядке, Олька бы сказала».
А Борис Платоныч, конечно, верит. И в школу не звонит. Он и рад верить. Он и четверти того не знает, что Огоньков творит…
— Девочка, ты что здесь стоишь?
Ольга далее вздрогнула. Из-под огромного зонта с ней разговаривала огромная тётка. А Ольга стояла под портфелем. Он уже, наверно, весь промок, и сырость добралась до тетрадок…
— Так все пятёрки свои промочишь! — Тётка улыбнулась, и Ольга поняла, что она хорошая. А уж забронирована была — как танк! Огромный зонт, толстое пальто, на ногах сапоги. Никакой дождь ей не страшен!
От одного вида этой доброй, огромной, непромокаемой тётки у Ольги стало как-то веселей на душе. Она побежала, побежала по улице, не очень боясь оступиться в лужу. До дому-то оставалось совсем пустяки. Рукой подать! Ботинки хлюпали и пели. Она бежала, а в голове у неё весело, как пинг-понговый шарик, прыгала мысль: «Мама чего-нибудь придумает! Мама чего-нибудь придумает!..»
Она не стала звонить, открыла дверь своим ключом, вошла и крикнула весело:
— Мам, спасай! Я промокла ужасно…
В квартире было пусто. Слова разбежались по квартире, но никто ей не откликнулся. Ольга пошла на кухню. Мокрое пальто тяжело висело на плечах, она села. И тут же увидела записку от мамы. Торопливую, небрежную записку: «Кушай. Приду часов в 8. Мама». Вот тебе и всё!..
Нет, она не на работу пошла. Совсем не на работу!.. Так спешила — даже бумажку хорошую не взяла, а просто край газетный оторвала и написала.
Ольга стала расстёгивать пуговицы. Да пальцы замёрзли, плохо слушались. Она встала сердито, только один шаг шагнула, и неловко так вышло — хлоп коленкой о буфет! Больно ей было, а больше обидно; уткнулась носом в уже облупившуюся немного белую буфетную стенку, заплакала.