Чтение онлайн

При иных условиях!

Что же это за условия, которые превратили мастеров в мастеровщину, разрушили и захламили испытательный цех, забили все углы и проходы штамповальными станками, связанными одной проклятой деталью № 247.

И на заводе он продолжал думать о том же.

Всё кругом было завалено военным заказом, ящиками со знакомой черной пометкой; сборочные цехи давно перестали быть сборочными, превратились в складские помещения да и весь завод становился огромным придатком военной машины.

Даже с точки зрения самих хозяйчиков, господ акционеров, их собственное дело, — крупное промышленное предприятие с большим будущим, — погибало. Но это никого не тревожило… кроме рабочих. Хозяева оставались равнодушными — рабочие и, прежде всего, партийные рабочие, били тревогу.

Жизнь выдвигала подлинного хозяина.

А военная машина продолжала вертеться; инженеры и техники перестали быть инженерами и техниками, превращались в надсмотрщиков, обеспокоенных только одним: выработкой и допусками. Если снижалась выработка, они кричали: «Давай!». Если нарушались допуски, кричали: «Дожимай!».

Как было условлено, Тимош ожидал Сашка Незавибатько на левадке. Его поразило одно свойство молодого рабочего: Сашко подошел незаметно и легко, — Руденко и опомниться не успел, — увлек его за собой. Слово за слово, шутил да балагурил, пока не очутились у дверей незнакомого дома.

— Сюда, — негромко постучал в оконце Сашко. Хата, как хата, всё обычно, только, пожалуй, победнее Ткачовой. Вместо некрашеных стульев — лавки, вместо горки — сосновая полка. Горница одна, только за печкой закуток. У Ткачей хата на две половины, да еще в кухне печка отгораживает боковушку — Иванову комнату, да кроме того крашенные застекленные сенцы — целый дворец.

Изможденная женщина разливает по мискам похлебку, кормит детвору. Ребята вздернув носы, следят за каждым ее движением. В стороне, в «закутке», не участвуя в приготовлениях к вечере, тесным кружком, колени к коленям, собрались люди, человек пять.

Всю дорогу Тимош был занят одной мыслью: Сашко подошел к нему, заговорил с ним дружески — его больше не чураются на заводе, и вызовы в контору, неожиданное, непонятное покровительство начальства — всё забыто. Нет, не забыли, а простили, отнесли за счет неопытности, или случайности. Дружеский взгляд Сашка как бы говорил: «Нечего прошлое поминать».

Но теперь все эти чувства и мысли отступили на задний план; нищета хаты, высохшие ручонки ребят, впалые глаза матери — чужое горе заслонило всё. Его любезное «я», строптивое и непокорное, осталось там где-то, за порогом, затерялось маленькое, растоптанное, ненужное. Здесь, в тесном «закутке» собрались они, рабочие, обсуждать свои общие насущные дела! Старый Кудь говорил:

— Все мы тут свои. И нечего рисовать картины. Каждый и без того знает. Товарищи, страшно смотреть на семьи рабочих, угнанных на фронт. Говорить много не стану, предлагаю провести сбор средств в пользу семейств.

Сидевший в углу незнакомый рабочий {да и все тут, кроме Сашка и Кудя, были незнакомы Тимошу) насторожился.

— Это что же — подписной лист предлагаешь? Меньшевистская затея!

— А ты по-большевистски подходи. Разъясняй людям, почему потребовался лист. Каждому человеку объясни, почему пришлось отрывать нам от себя рабочую копеечку. Кому нужна война, а кого гонят на войну.

Заметив Тимоща, Кудь воскликнул.

— Давай сюда, сынок. Слыхал об чем разговор? Что думаешь?

Тимош ничего еще не думал, но поспешил согласиться с «Судьей».

— Ну, вот и молодежь нас поддерживает, — и Кудь тут же поспешил заручиться этой поддержкой.

— Значит, возьмешься собирать? Сашко объяснит тебе, что нужно делать.

— Да чего ж…

— Вот, слыхали? — оглянулся старик на товарищей, — уже новенькие пошли в дело. Ну, кто спрашивал про оборонщиков?

— А мы не про то спрашивали, — снова заговорил незнакомый рабочий, сидевший в углу, — мы спрашивали, пойдет ли шабалдасовский на общую забастовку. Пойдет с нами или стаканчики гнать будете?

— Стаканчики сейчас все гонят, — спокойно возразил Кудь, — хоть в Ревеле, хоть в Риге, хоть в самом Питере. Кругом одно. А рабочие как были рабочими, так и остались.

— Остаться дело не хитрое. Не про то разговор. Шабалдасовские пойдут на стачку или не пойдут?

— А ты меня не спрашивай. Я за всех не ответчик. Надо поднимать людей. Объясни людям — они пойдут, — так же спокойно отвечал старик, — вот соберем рабочую копеечку, потолкуем с народом, копеечка и покажет.

— Помаленечку да полегонечку! — негодующе оборвал незнакомый рабочий. — Дядько с волами, а не работа.

— Какой завод, такая и работа. Дернешь — оборвешь, — всё так же невозмутимо продолжал старик.

— Что же сказать товарищам?

— А так и скажи: в девятьсот пятом не подвели, в двенадцатом не подвели, а теперь и подавно.

— Ну, смотри, старина!

Незнакомый рабочий подошел к Тимошу.

— Руденко?

— Это еще не Руденко, а четверть Руденки, — ответил за Тимоша Кудь.

На обратном пути Сашко спросил:

— Слыхал, как собирать надо?

— Слыхал.

— Ты копеечки не собирай. Ты людей собирай.

Тимош не понял.

— Не копейку с людей требуй, а чтобы нашу жизнь поняли.

Тимош молча кивнул головой.

— В случае чего — ко мне обращайся. До Судьи тебе дела нет. Слыхал? Ты его и не знаешь, и в хате не встречал. Я сам не знал, что он в хату придет. Моя вина.

Тимош снова молча кивнул головой.

— Теперь нас троечка на заводе, я, да ты, да Коваль Антон.

— Значит, и Коваль?

— А ты не смотри, что он вахлачок-мужичок, деревня. Коваль свое дело знает. Так и держись.