Чтение онлайн

— Я надеюсь, они не уложили мины до Смоленска?

— Терпите, мой друг, терпите, ищите и обрящете… — говорил я глупые слова, надеясь вскоре выбрести на такое место, где можно было бы идти спокойно. Но вот только как узнать, что это место началось?

В течение этого часа я боялся того, что все-таки произошло. Метрах в четырехстах позади нас раздались крики на немецком и грянули первые выстрелы. Они простили нам фельдфебеля и унтера, но не простили полковника. Мне кажется, они шли за нами, угадывая маршрут по оставленным нами трупам. Кукурузное поле — начало этой дороги. Потом — связисты… Танк сгоревший… парочка раздавленных пехотинцев… и, наконец, расстрелянная и брошенная в кювете машина. Я разорвал какую-то карту из чемоданчика. Черт знает, быть может, она важна для них…

Упав на землю, мы расположились для обороны. Но стрелять не торопились.

— «Чапаева» смотрел?

— И что? — бросил я.

— Так вот, подпусти поближе… Кстати, у каппелевцев тех, помнишь, черепа на форме? И у этих тварей тоже. Череп… Как можно на форме носить череп?

— Для старшего офицера НКВД вы чудовищно необразованны, Мазурин. Череп, как наиболее стойкая к разложению органическая ткань, обозначает возможность телесного возрождения, жизненную энергию и силу духа. «Мертвая голова», или «Адамова голова», ничего общего со смертью не имеет, подполковник… Это символ преодоления смерти…

Когда до нас оставалось метров двести, я вдруг заволновался. Оставленные кем-то в тех кустах две мины… они могли быть последними! Немцы, видя, что мы не встречаем их огнем и что мы просто оборванцы, а не действующий у них в тылу диверсионный отряд, бежали на нас почти во весь рост.

— Человек двадцать? — уточнил Мазурин. Я прислушался к его голосу. Обычно так он говорит, когда готов к смерти на все сто. Тем же голосом он втирал унтеру в Умани, что я рядовой Власенко, укравший его белье.

— Ты же одноглаз, — заметил я, — так что умножай все на два. Шучу.

Мое изумление от взрыва было очень похоже на то, какое испытали преследующие нас фашисты. Только взрыв был не один, их раздалось три сразу. И три гитлеровца, опрокидываясь и разделяясь на части, в одно мгновение прекратили свой бег.

Я облегченно вздохнул и услышал еще два взрыва.

— Мины!.. — донеслось до меня.

— Лечь!.. — кричал кто-то визгливым от одышки голосом.

— Невероятно! — вскричал Мазурин с дикой усмешкой. — Как они догадались?! — Слово «мины», звучащее по-немецки как «минен», перевел бы даже председатель сельсовета Гереженивки.

— Ползи за мной, — приказал я Мазурину и стал разворачиваться.

Я извивался по прямой, земля была в нескольких сантиметрах от моего лица, и это был самый надежный способ уберечься от случайной встречи с миной. Плох он был только тем, что мы практически утратили способность двигаться на восток. Мы просто шевелились на месте, если нас расположить на карте, исполненной топографом в масштабе местной необходимости.

Оглянувшись, я заметил, что немцы сменили тактику. Около десятка человек продолжили свой путь — впереди них шел солдат с шомполом в руке, а другие вернулись назад и сейчас удалялись на юго-восток.

— Они собираются нас обходить.

— Ага, — рыкнул сзади Мазурин, — а еще сообщили своим, чтобы нас встретили.

Сколько можно ползти?!

Я встал на ноги, закинул автомат за спину и побежал.

Находящиеся сзади немцы были вооружены «шмайссерами», грохота винтовочных выстрелов я не слышал. Судя по тому, что все они имели автоматическое оружие, я сделал вывод, что на охоту за дерзкими русскими отправлено какое-то специальное подразделение. Это хорошо. Потому что пули их автоматов расстояние в полкилометра не пробьют.

Через минуту меня догнал Мазурин.

— Что будем делать дальше? — спросил он меня.

— Ты же меня ведешь на Лубянку, не я тебя.

Кусты закончились, мы вырвались из них, как из распахнутых дверей. Я уже ненавидел эти заросли во всех видах — деревья, шиповник, рожь, паутина!.. Мне нужен был воздух! Я хотел умереть, но на открытой местности, где есть признаки жизни других людей, не в городе, так хоть на улице села…

— Жить будем, Касардин! — возвестил Мазурин, показывая на тянущуюся вдоль линии горизонта железнодорожную линию.

Железная дорога! Она уже чужая, но эта крупица цивилизации вдохнула в меня надежду.

— Так, значит, Николаева подставили, чтобы убить Кирова? — задыхаясь и кашляя, неожиданно для самого себя спросил я. Мне как-то хотелось закончить эту тему и закрыть. Я не люблю оставлять незавершенные дела.

— Это мое мнение… — хрипел Мазурин, давно перейдя на какой-то странный аллюр — подметка одной из штиблет оторвалась, и теперь он передвигался, словно у него не до конца сгибалась нога. — И не только мое… Нужно было убрать конкурента и расправиться с Зиновьевым… Первый конкурент только визуальный… так… Киров никогда особым умом не отличался… Но его смерть можно было использовать как начало кампании против врага главного…

— Зиновьев так опасен?

— Он очень опасен, если три десятка тысяч человек поплатились свободой и жизнью… Скажи мне, Касардин, что мне не чудится звук поезда… Иначе я креститься начну…

Я поднял голову, как собака, но не принюхался, а прислушался. Где-то раздавался ритмичный шум. Дыма паровоза я не видел — наверное, он был слишком далеко. Но на равнине звук летел впереди него, не цепляясь за препятствия… Я слышал звук приближающегося поезда… я слышал его…

Я знал, я был уверен, что в поезде немцы, что вагоны могут быть битком наполнены пленными или снарядами, но сам поезд, сам вид его и звук должны были убедить меня, что я еще живу. Кажется, этим чувством был пропитан и подполковник.

Поезд шел на восток. Очевидно, немцы специально не обстреливали эту ветку при окружении. По ней должны были доставляться потом к передовой оружие и провиант. Поезд шел с запада, и мы с Мазуриным, падая и ускоряясь, старались добежать до стоящих у самого железнодорожного полотна кустов. Я хочу верить, что это последние кусты в моей жизни. Я больше никогда не выйду в лес. Я не понимаю теперь, как люди углубляются в него, чтобы пропитаться энергией… Лес — территория смерти. В нем можно только выживать. Я ненавижу лес.