Чтение онлайн

За завтраком Михельсон выглядел помятым и невыспавшимся. Вчерашний кураж слез с него, как старая кожа с подросшего за год удава. Но энергия продолжала бить через край.

— Георгий! — обратился он за столом к Жоше, когда все перестали работать ложками и дежурный разлил по кружкам чай. — Возьмешь после завтрака всех свободных от вахты, и дуйте на водомерный пост. Проинструктируешь, как вести замеры уровня воды. Сергей! — это уже Птице. — Что с приборами на площадке, все работают?

— Всё в порядке, Алексей Исаакович, но по самописцам окончательно смогу доложить только вечером, когда ленты сменим.

— Александр! — повернулся Михельсон ко мне. — Ты до обеда спишь, а там посмотрим…

Алексей Исаакович одним глотком допил чай и ушел к себе в палатку, откуда спустя пару минут вернулся к столу с небольшим аккуратным ящичком. Откинул крышку, достал инструкцию и начал внимательно ее изучать.

Занырнув под выбеленный солнцем брезентовый полог, я разделся, вполз ногами вперёд в приготовленный с вечера спальник и провалился во тьму.

Мне снился двухмачтовый бриг, режущий бушпритом волны под ярким тропическим солнцем. А привезенная Михельсоном брюнетка призывно улыбалась и стоила глазки из иллюминатора каюты. Но как только я шагнул к двери, лицом к лицу столкнулся с каким-то горбоносым мужиком, вооруженным абордажной саблей и пистолетом. Он направил мне в лицо воронёный ствол и голосом Птицы произнёс:

— Алексей Исаакович, как же так?! Ведь ваши родители уехали от капиталистической бездуховности, а теперь вы, можно сказать, предаете их идеалы?

Так, все ясно. Картинка была еще из сна, а голос уже реальный. Наш единственный член партии повел воспитательную работу и начал с главы экспедиции. Подслушивать, конечно, нехорошо, но очень уж хотелось узнать, что ответит Михельсон, и я продолжал лежать неподвижно.

— Понимаешь, Сергей, родители мои вынуждены были уехать в Союз не из-за того, что были коммунистами, а потому, что их выжили из Штатов, как инакомыслящих. Но инакомыслящий — это не убеждения и даже не система ценностей, это состояние души… Диссидент — человек, думающий собственными мозгами, а не штампами официальной идеологии. И если бы они росли здесь, а не там, возможно, им тоже пришлось бы уехать, но уже туда. Благонадежные же граждане при смене идеологии завтра поменяют красные знамена на двухглавого орла или полумесяц — и снова будут искренне уверены, что их убеждениям нет разумной альтернативы.

— Но вы же помогаете спекулянтам!

— Нет, я только свожу между собой покупателя и продавца, проверяю качество товара, а потом подтверждаю честные намерения участников сделки. Без моей помощи она бы тоже состоялась, но отечественный продавец получил бы в несколько раз меньше.

— Но почему? Если товар тот же самый!

— Потому что, если вы, Сергей, будете покупать золото у цыгана, то не дадите ему больше половины цены даже за настоящие драгоценности: ведь они же наверняка краденые! Вот так и здесь. Если продавец редких марок не известен в среде филателистов, он, скорее всего, вор.

— Но вы наносите вред государству!

— Ой, ли? Государство, Сергей, как и народ, состоит из людей. А большинство сомнительных коллекций марок сосредоточено как раз в руках этих людей — правящей элиты. Так что, они, люди, составляющие наше государство, выигрывают от моей деятельности больше, чем я сам. И давай прекращать эту говорильню, народ с поста возвращается.

Да, слухи не обманули. Теперь ясно, почему Михельсон сорил вчера купюрами, словно удачливый золотоискатель. Шальные деньги на Руси беречь не принято. Но что он там говорил о диссидентах, состоянии души? Интересно…

— Привет, Шура! Ты уже не спишь? — Гена Лущенко вернулся с водомерного поста и был готов общаться.

— Здравствуй… — я сделал вид, что проснулся от его голоса. — Теперь уже нет!

— А-а-а… — Гена уже что-то сосредоточенно искал в своём рюкзаке. — Слушай, там, на берегу, такой пляж! Пошли купаться после обеда?

— Нужно только посмотреть график дежурств и отпроситься у начальства. А скоро в столовку?

Гена взглянул на часы.

— Минут через двадцать, наверное.

Но на пляж в этот день мы не попали. Потому, что на обед нас повёл Алексей Исаакович, а вблизи него постоянно клокотал водоворот событий, затягивающий в себя окружающих.

Самогон у Степана Матвеича был знатный… Можно сказать, король всех самогонов. Но большая часть содержимого моей стопки уже не в первый раз доставалась роскошной хозяйской монстере, томящейся в деревянной кадке рядом со столом. Пить наравне с лесником? При его-то тренированности? Нет уж, увольте! Ничего, пусть лучше растение порадуется — ему на месте стоять, а мне еще пять километров пешком до стоянки топать.

Чёртов Михельсон после первого же тоста сбежал в лагерь за прибором, Гену погнал на хозяйской лодке к водомерному посту, а меня принес в жертву… Раз, говорит, на работе не пьешь, считай, что до вечера свободен. Мы прибор и вдвоем установим, а лодку Матвеич от поста завтра сам заберет.

Очередную байку старика я пропустил мимо ушей. Задумался. Поэтому, стоило ему закончить рассказ, сразу же постарался перевести разговор на другое:

— Степан Матвеевич! А чего вы на кордоне-то не живете, сами же говорили, что там дом большой и печка жаркая?

— Это давняя история, до меня еще случилась. Но если интересно… В деревне говорят, что раньше на месте теперешнего кордона был хутор и жил там Филимонов Матвей Ильич с женой и детишками. Детишек было у него шестеро: четыре сына и две дочери. Но не бедствовали. Хозяйство имел справное. Ну, и люди, понятное дело — работящие. А в двадцать девятом началась коллективизация. Дом большой, две коровы, лошадь — значит, кулак… Посадили их, как водится, всю семью на одну телегу и отправили куда следует… Нда…

Степан Матвеич погладил бороду и потянулся к четверти за очередной порцией. Мне стало немного жалко монстеру. Аккуратно наполнив оба стопарика и отхлебнув от своего половину, старик продолжил рассказ:

— Что с ними дальше было, никто не знает. А хозяйство захирело. Поля заросли травой. И то сказать, кто ж в колхозе ломаться будет за здорово живешь без начальственного догляда, а начальник на хутор не набегается? Вскоре там стал кордон и поселился в нем лесник местный, Семенычем его звали. По имени, вроде — Пётр, а фамилию уже и не помню… С семьей поселился. И вот в тридцать первом в январскую стужу постучался ночью в ворота странник. Обогреться просил, но Семеныч побоялся его впускать, прогнал со двора, да еще и ружьем пригрозил. А странник отошел от ворот-то, да и говорит из темноты: «Я последний в живых остался из тех, кто дом этот строил и землю здешнюю пахал, а ты меня, разтак твою и разэдак, на порог не пускаешь! Так знай, что и тебе, аспиду, у моей печки недолго греться осталось!» С тем и исчез в ночи…

— И что дальше?

— А дальше: лесника этого, который — Семёныч, в чаще медведь заломал, недели не прошло с той ночи. Баба его с детишками в деревню к матери вернулась. А на кордоне весной новый лесник поселился. Молодой парень, неженатый. Да только и он недолго там хозяйничал. Следующей зимой в сарае повесился. Третий через год в пургу заблудился, его потом весной в полуверсте от дома нашли. Четвертый в проруби утоп. Когда я в тридцать пятом годе на должность здешнюю определился, мне местные всю эту историю и рассказали. Ну, я к начальству. В деревне, говорю, строиться хочу или увольняйте к такой-то матери! Мне материалы кой-какие подкинули, лес свой, за лето построился. Вот ты говоришь: атеист, ни во что сверхъестественное не веришь, а что об этом деле думаешь? У нас говорят — проклятие вековое на том доме лежит…