Чтение онлайн

Ворон минует менгиры и снова летит над лесом, а потом снижается, и Том видит поляну, и деревянный дом, и девушку, которая сидит на крыльце и гладит огромных волков, белых и черных. На девушке красный плащ, он развевается, как знамя королевства, когда она встает и идет вглубь леса, плавно и легко, а потом он видит, как она опускается на колени перед камнем, изрезанным рунами, вздымает вверх ладони, по одной из них проводит кинжалом, капли крови падают на камень, и тот с шипением их впитывает, а потом вся земля шипит, словно напоенная кровью досыта, и тут же из почвы начинают вздыматься травы и деревья, цветы и кусты, и все это шелестит и поет под огромной, ослепительно белой, зловещей в своем нестерпимом сиянии луной…

Полнолуние рвалось с неба, серебряный свет молоком разливался в черноте, в сизой дымке, пар шел изо рта, было холодно и страшно, и только светлые глаза девушки взирали на все это кротко и властно.

– Ты знаешь, кто это? – услышал Том хриплый шепот Имса.

– Это жрица, – сказал он. – Она совершает обряд плодородия.

Он вспомнил ее имя.

Ллея, так ее звали, она появлялась в Сиде нечасто, только при Жестокой Луне, и только она могла совершать подобное, раз в несколько лет – поить сидскую землю своей кровью, давая ей силы рождать бесконечное количество жизней, приносить урожаи, множить плоды, плодить потомство. Только дева-жрица могла сделать это, ни один мужчина на такое был не способен. Перед кроткой Ллеей склонялись самые страшные существа – жизнь была нужна всем.

Отголосок мифов об этой великой жрице люди извратили до сказки о Красной шапочке. О, глупцы, неисправимые глупцы! Но Ллея никогда не боялась волков, они лишь охраняли ее. А хлеб и масло, которые она несла по лесу в своей корзине, были частью великого ритуала.

Жрица шла легко, как лето идет по зеленой и благоухающей траве, и жуткая луна и вой волков были ей только в радость.

И тут Том снова увидел человека в черном, который с искаженным лицом наблюдал на Ллеей. В его лице читалась такая обжигающая любовь, что смотреть было стыдно.

– А теперь будь внимателен, – снова шепнул незримый Имс, и Том раздраженно дернул плечом.

Красный плащ с капюшоном, размноженный в тысячах земных сказок, вот что видел Том сейчас: Ллея шла, и он алым парусом вздымался за ее тонкой спиной, и на какое-то время застил собой весь мир, стал закатом, кровью, которая обагрила и небо, и воздух, и землю. Красный, кричал он, меня зовут красный, и все, что таилось в этом цвете, мелькало перед глазами Тома: кровь, и война, и бескрайние маковые поля, и ядовитые ягоды, и алые розы, и алые паруса, и эльфийское вино, и огонь, в мороз согревающий путника, и красная луна, и отблески пожарищ, и красные глаза адских собак, сопровождавших Дикую охоту, и пасти волков, и снова кровь, текущая в море… На мгновение весь мир сидов показался ему пурпурным, багряным, алым, винным, словно красный ветер окутал все клубами. Но вот наваждение кончилось, и он снова смотрел на хрупкую девушку в плаще, чье лицо было скрыто капюшоном, и на большого белого волка, трусившего за ней по пятам.

Ворона больше не было, зато на опушке леса стоял другой волк, черный, да и не волк вовсе, а мужчина в черной куртке, с усталым чеканным лицом. Вервольф Тайлер Хилл. Он тоже смотрел на фигуру в красном, только она уже не удалялась, а приближалась, и белый волк бежал рядом с ней, а не по пятам.

Фигура подошла и откинула капюшон.

– Что же ты удивляешься так, Тайлер, – сказала она, – все ваши сказки вышли отсюда. Но я не ем человеческого мяса.

Том встретился с Ллеей взглядом и пропал.

Луг смотрел на него, и темные тени лежали на его прозрачной коже, как и тогда, когда Том увидел его впервые. И глаза у него были все те же – ясные звезды среди черной морозной мглы, ярче луны, ярче огня, сильнее любой магии. В них холодело море, откуда не возвращался ни один корабль. И по тому, как это ледяное море все больше расширялось в пепельно-голубых радужках, Том понял, что вступил на тропу войны.

А потом игра лунного света вырисовала тень Луга на освещенной полосами земле, и тень это была бесконечной и бесконечно мощной, и венчали ее огромные, даже с виду тяжелые, раскидистые рога, уходящие своими концами в непроглядную лесную чащу.

Ужас озарения пронесся в голове у Тома, и тут он увидел, что стоит с ним не Тайлер и не Имс, а молодой официант с подвижным лицом и смотрит на все это, кусая тонкие губы.

Тут кто-то сказал ему прямо в ухо:

– Цернуннос атум даннаан, – но Том услышал за этим другое:

– Пора возвращаться.

Тут мир свернулся до точки, и Том понял, что уже не властен им управлять, и закричал от злобы и ненависти, так громко, так надсадно, что разом поднялся ветер – страшный ветер, тот, что когда-то унес маленькую девочку Элли вместе с ее трейлером в Волшебную страну. Только Тома он уносил из Волшебной страны, и Том кричал, будто его режут. Он уже не надеялся, что Луг его услышит.

Глава 6

Вороном звали иногда Луга, и являлся он порой людям и друидам в образе черной вещей птицы, поскольку был сыном двух рас. Отцом Луга стал один из великих туатских магов, а матерью – дочь короля фоморов. Древние кельты видели в нем кипучую смесь кровей богов и демонов. Воспитала же Луга женщина третьей расы, ныне вовсе забытой, той, которой были подвластны стихии огня и бурь. Поэтому превзошел Луг всех фэйри, бывших до него, и магия его была мощной и коварной, как большая вода.

Во времена, когда люди и сиды жили в мире и их судьбы были тесно сплетены между собой, Луг судил земных королей, оценивая, достойны ли они власти. И если король предавал свою страну или больше не мог дать ей никаких благ, в ночь Самайна его топили в бочке вина или сжигали заживо вместе с его дворцом. Эта ритуальная смерть с благоговением посвящалась Лугу, королю всех королей.

Теперь Том вспомнил, как велик и как жесток его солнцеликий дан. Сотни картин проносились перед его внутренним взором – образы хрупкого юноши с прозрачными глазами, сотни его обличий: то рогатый и сильный, то согбенный, как старик, то с оленем, то с бараном на плечах, то в скрывающем лицо капюшоне, то с волшебным копьем в огне; с серпом, с луком, с собакой, со змеей, с вороном, с черепами в корзине, с рогом изобилия, наполненном цветками мака – символа сна и смерти… Обращался он в коня, быка и волка, по воздуху летал вороном, под водой скользил лососем, но Том ярче всего помнил того усталого мальчишку в сером пальто, который слушал аллегретто к Третьей симфонии Брамса в ничем не примечательном особняке.

Потом понял Том, что дом этот мог выглядеть по-разному, и явилось ему видение из совсем уж стародавних времен – что был это когда-то замок из серебра с крышей из лебединых перьев, а потом обратился в крепость с бронзовой оградой и сверкающим источником, окруженном старыми лещинами, в водах которого резвились пурпурные лососи, ели орехи с лещин, а скорлупки пускали плыть…

– Коллинз, черт тебя побери, подъем! – грубовато позвали его, и он с трудом разлепил ресницы. – Хватит витать в облаках, куда ты нас забросил, гребаный недоучка?