Чтение онлайн

— Ведь мы же все попадем в лапы к большеви­

кам!

— Но при чем же я здесь?! — в бешеном недоуме­

нии вопил кряжистый.— Наймите людей, устройтесь

как-нибудь. Мы жили в капиталистическом строе,

в этих убеждениях и я желаю оставаться. А если вам

нравится социалистическая ерунда и труд для всех,

так вылезайте на берег и идите к своим, к большеви­

кам. Поняли?

Публика растерялась, замялась.

— Отчасти, гм…—сказал кто-то.

— Но, с другой стороны, нельзя же доставаться

большевикам…

— И почему мы должны работать, а он нет?

— Самосудом бы его! — хрюкнула пролезшая на

палубу старушонка.

— Ну, знаете, господин, вы это бросьте, — урезо­

нивал добродушный купец из Нижнего.

— Не задерживать! — вылетел начальнический

окрик.

Белая морская фуражка приблизилась.

— Спускайтесь к угольщику, берите корзины.

К начальству подскочил один из «элегантов» и за­шептал, скосив глаза на принципиального дворя­нина.

Начальство мотнуло головой и спокойно ответи­ло:

— А ну его к черту!

Нагрузка началась.

Длинной вереницей прошли по трапам вверх и вниз почерневшие, закоптевшие грузчики. Все пас­сажиры вылезли из кают, из трюма, из коридоров смотреть на невиданное зрелище: молодые «эле-ганты» в лакированных башмачках и шелковых но­сочках, поддерживая затянутыми в желтые перчатки руками тяжелые корзины, тащили уголь.

Они быстро вошли в роль, сплевывали и руга­лись.

— Гайда, ребята, не задерживай!

«Ребята» в лице «извините, Беркина», плешивого, пузатого, на тонких кривых ногах, отвечали:

— Э-эй-юхнем!

— Чего выпучили глаза? — кричал на зрителей

длинный, как любительская удочка, чтец-деклама­

тор.—Заставить бы вас поработать, не стали бы

глаза пучить.

— Смотреть-то они все умеют,—язвил купец из

Нижнего.—А вот ты поработай с наше…

— Г-аботать они не желают,—прокартавил кур­

носый лицеист.—А небось есть побегут в пег-вую

голову… Собаки!

Кто-то затянул ерундовую песенку последних дней:

Цыпленок жареный.,

Цыпленок пареный,

Цыпленок тоже хочет жить.

Ешь ананас, Рябчика жуй, День твой последний Приходит, буржуй!

И:

Эх, яблочко, Куды котишься? Попадешь в Чеку, Не воротишься!

Подпевая, с аппетитом поругиваясь, работали вовсю.

«Вот он, Евреиновский театр для себя,—подума­ла я.— Играют в крючников, и вошли в роль, и увле­клись игрой. И даже видно, кто себе как предста­вляет заданный ему тип».

Вот ползет по трапу пузатый «извините, Беркин». Ноги у него пружинят и заплетаются. Лезет по тра­пу, как паук по паутине — круглый, с тонкими лапка­ми. Но выражение лица прямо Стеньки Разина, волжского разбойника,—

Размахнись, рука, Раззудись, плечо! Эй ты, гой еси…

и все прочее.

И тащит тяжеленную корзинищу, какую ему без художественного вдохновения ролью и не поднять бы никогда.

Вот какой-то интеллигент с челочкой на лбу.

Шагает понуро, с упорной и горькой усмешкой на устах. Очевидно, ему кажется, что он бурлак, тянет бечевку и растит в груди зерно народного гнева: тащу, мол, тяну, мол, но…

Но настанет по-р-ра И пр-росмется на-р-род!

За ним ползло какое-то чучело в белых гетрах, в тирольской шляпе с перышком, и, растирая замше­вой перчаткой черные потеки на щеках, говорило простонародным тоном:

— Э-эх, братцы-парнишки, видно, тянуть нам эту ла… эту ля… эту ламку до конца дней!

Вылез из машинного отделения инженер О. в ра­бочей блузе, весь в саже.

— Ничего, кажется, наладил. Теперь уже есть

надежда…

Заговорил что-то про лебедку, про подшипники и снова полез в машинное отделение.

И вдруг раздался дикий хрип, вопль, визг, точно сотни козлов, тысячи поросят вырвались из застенка, где с них драли шкуру. Это заревела наша труба. Черный дым валил из нее. Она дышала, вопила, жи­ла. Пароход задрожал, заскрипел рулевой цепью и тихо повернулся.

— Да он задним ходом,—сказал кто-то.

— Идем! Без буксира!

— Спасены-ы-ы!

Около меня стоял Федор Волькенштейн и смот­рел в открытое море, куда вольно и быстро уходил большой пароход.

— Это «Кавказ»,—шептал он,—уходит в Кон­

стантинополь… Ушел… Ушел…

Он долго смотрел вслед. Потом сказал мне:

— На «Кавказе» увезли моего мальчика. Когда-то

я снова увижу его? Может быть, лет через два­

дцать… и он не узнает меня. Может быть, нико­

гда.

Вот и мы вышли в море. Стучит винт, тихо дро­жит пароход, гремит рулевая цепь. Волны упруго шлепают в правый борт.

Судовая жизнь налаживается. На мостике появил­ся капитан Рябинин, маленький, но стройный, похо­жий на мальчика кадета. Появился помощник капи­тана, несколько мичманов, юнги. В машинном отделении инженер О., какие-то машинисты, сту­денты-технологи. В кочегарке — офицеры.

Пассажиры нежно волновались и умилялись над дружной работой волонтеров. Особенно трогало их самопожертвование офицеров в кочегарке.

— Ведь они прожгли свое платье, и теперь им не

в чем будет выйти на берег.

Устроили комитет, который должен был собрать деньги и вещи для пострадавших.

— Объявим неделю бедноты,—предложил кто-

то.

Но звучало это очень неприятным воспоминанием и было мгновенно отклонено.

— Просто организуем летучие отряды для рекви­

зиции белья и платья,—предложил другой.?