НОСТАЛЬГИЯ
Шрифт:
— Мы же не можем пользоваться ее великоду
шием,—сказал Аверченко Гуськину.—Надо непре
менно ее уговорить.
Гуськин загадочно улыбнулся.
— Этт! На этот счет можете быть спокойны. Ну,
я вам говорю.
Больше всех взволновалась Оленушка. Со слезами на глазах она сказала мне:
— Знаете, мне кажется, что Бог послал нам это
путешествие, чтобы мы увидели, что есть еще на
свете добрые и великодушные люди. Вот эта стару
ха, простая и небогатая, с какой радостью делится
с нами своими крохами и жалеет нас, чужих людей!..
— Удивительная старуха! — согласилась я.—И
что удивительнее всего —лицо у нее такое… не осо
бенно симпатичное…
— Вот как не следует судить о людях по их
внешности.
Мы обе так растрогались, что даже отказались от яичницы.
— Бедная старуха, отдает последнее…
Между тем Гуськин со стариком, не теряя времени, стали хлопотать, чтобы раздобыть необходимые бумаги и завтра же ехать дальше.
Сначала старик ходил куда-то один. Потом повел Гуськина. Потом оба вернулись и Гуськин пошел один. Вернулся и сказал, что начальство требует, чтобы Аверченко и я немедленно явились к нему лично.
Было уже одиннадцать часов, хотелось спать, но что поделаешь — пошли…
Мы смутно представляли себе, что за начальник нас ждет. Комендант, комиссар, хорунжий, писарь, губернатор… Сказано идти — идем. Мы уже давно отвыкли предъявлять какие-либо права или хотя бы допытываться, куда, к кому и зачем нас тащат. «Везут, как телят!» — права была Оленушка.
Пришли к какому-то казенному учреждению. Не то почта, не то участок…
В небольшой выбеленной комнате за столом офицер. У дверей солдат. Форма новая. Значит, это и есть украинцы.
— Вот,—сказал Гуськин и отошел в сторону.
Покровительствующий нам старухин муж встал
у самых дверей и весь насторожился: если, мол, чуть что — он шмыг за дверь, и был таков.
Офицер, молодой, белокурый малый, повернулся к нам, посмотрел внимательно и вдруг улыбнулся удивленно, широко и радостно.
— Так это же ж правда? Вы кто?
— Я —Тэффи.
— Я —Аверченко.
— Вы писали в «Русском слове»?
— Да, писала.
— Гы-и! Так я же ж всегда читал. И Аверченко.
В «Сатириконе». Гы-ы! Ну, прямо чудеса! Я думал,
врет этот лайдак. А потом думал — если не врет, так
все равно посмотрю. Я никогда в Петербурге не бы
вал, откровенно говоря, очень интересно было по
смотреть. Гы-ы! Ужасно рад! Сегодня же вам обоим
пришлю пропуски! Где вы остановились?
Тут старухин муж отклеился от двери и пролопотал свой адрес, скрепив его именем божиим:
— Ей-богу!
Мы поблагодарили.
— Значит, завтра можем ехать?
— Если хотите. А то погостили бы! У нас всего
вдоволь. Даже шампанское есть.
— Вот это уж совсем хорошо! Даже не верится,—
мечтательно сказал Аверченко.
Офицер встал, чтобы проводить нас, и тут мы заметили растерянную физиономию Гуськина.
— Так вы же забыли самое главное! — трагиче
ским шепотом свистел он.— Самое главное! Мой
пропуск. Господин начальник! Я же из их труппы
и еще три артиста. Они же без меня никак не мо
гут! Они же засвидетельствуют. Что же будет? Это
будет последний день Помпеи на этом самом
пороге!
Начальник вопросительно посмотрел на нас.
— Да, да,—сказал Аверченко.—Он с нами и
трое артистов. Совершенно верно.
— Рад служить.
Распрощались.
Гуськин всю дорогу недоумевал:
— Самое главное позабыли! Что-о? Позабыли се
бе пропуск для Гуськина! Новое дело!
Дома, успокоенные, довольные и сонные, уселись мы вокруг самовара, подогретого дочкиной дочкой. Так как острота умиления над самоотверженной старухой уже прошла, то и мы с Оленушкой согласились поесть яичницы.
— Во всяком случае, мы сумеем ее убедить взять
с нас хоть по себестоимости за все это, если уж она
ни за что не хочет брать за услуги и квартиру. Не умирать же нам с голоду только оттого, что она такой чудесный человек.
— А какой грубый этот Гуськин! Осклабился, как
идиот: «Этт! Можете быть спокойны». Ему-то стару
ху не жалко.
В комнате тепло. Обветренные щеки горят. Пора спать. Скоро двенадцать. Влетает молодой человек, вероятно, «сынов сын».
— От начальника пришли! Требуют пана Авер-
ченку.
— Неужто передумал?
— А мы-то радовались!..
Аверченко вышел на кухню. Я за ним.
Там, окруженный испуганной толпой дочкиных дочек, стоял украинский городовой,
— Вот пропуски. И вот еще начальник прислал.
Две бутылки шампанского.
Каким очаровательным явлением может быть иногда украинский городовой!
Мы чокаемся теплым шампанским…
Как высоко вознесла нас судьба! Электрическое освещение, пробки летят в потолок, и пенится вино в чашах (именно в чашах, потому что пили его из чайных чашек).
— Уф-ф! — радостно вздыхает Гуськин.—А я,
признаюсь, мертвецки перепугался!..
* * *
Утро в К.
Денек серенький, но спокойный, уютный, обыкновенный, как всякий осенний день. И дождик обычный — не тот, который третьего дня, безнадежный, будто соленый и горький, как слезы, размывал у насыпи кровавые ошметья…
Лежим долго в постели. Тело разбито, душа точно дремлет — устали мы !
А за дверями в кухне говор, суетня, звенит посуда, кто-то кого-то бранит, кого-то выгоняют, кто-то заступается, галдят несколько голосов сразу… Милая симфония простой человеческой жизни…