Чтение онлайн

— В два года он, конечно, иной, чем в девяносто два! — пытался пошутить Илья.

Но Зоя игнорировала шутку, она продолжала развивать свою мысль:

— Иной раз встретишь старую подругу, с которой два года не виделась, и не узнаешь — другой человек.

— Это потому, что не виделись долго, а были бы рядом — и не заметила бы перемены.

— Ты считаешь? — Зоя серьезно обдумывала его слова. — Может быть. А дети? Они же растут на глазах. И все равно родители замечают перемены. Не хотят замечать — для них дети всегда маленькие, — но, что делать, замечают. — Она помолчала. — Интересно, какой у меня будет сын?

— А вдруг у тебя будет дочь? — Илья снова попытался сбить Зою с ее философского настроя.

— Нет, — по-прежнему серьезно сказала она, — у меня будет сын. Я хочу, чтобы он стал такой, как ты. — И после долгой паузы добавила: — Да, о сыне, который стал бы таким, как ты, можно только мечтать. Ну, ладно, полежали и хватит. Пять минут осталось, чего разлегся! — совершенно другим тоном воскликнула она.

И они побежали к сердито фыркавшему пузатенькому самолету. То был единственный случай, когда Зоя хоть как-то, косвенно, выдала свои чувства. Да и то это было понятно лишь человеку, который о ее чувствах знал.

Как ни странно, но этот, казалось бы, незначительный, мимолетный разговор произвел на Илью глубокое впечатление. Он вдруг подумал, что ему уже двадцать один, что он прочно стоит на ногах и перед ним ясный, на много лет вперед известный путь, который, скорее всего, ничто не нарушит (если, конечно, не будет войны, в приход которой сугубо военный человек, лейтенант Чайковский, не очень-то верил). Он подумал, что как ни хорошо ему сейчас, холостому, но все равно одному когда-нибудь будет скучновато. Что не плохо бы возвращаться в дом, где его будет ждать близкий человек, что этот близкий человек будет колесить с ним по многим городам и весям, по которым пролегает путь офицера.

Что, наконец, скучно жить без ласки любимой женщины, не женщин вообще, а именно любимой жены.

«Вот, — рассуждал он, — докатился. Постарел. Остепениться потянуло, жену и полдюжины детей завести. Куда спешить, Чайковский! Куда торопиться! Еще сто раз жениться успеешь! Надо же найти еще эту будущую жену, встретить, полюбить».

Он еще не понимал, что уже встретил, что уже полюбил. Он принимал следствие за причины — искал женщину, потому что решил жениться, не сознавая, что потому и решил, что нашел эту женщину.

Он сам не заметил, что Зоя все больше и больше становится ему необходимой, что порой досадует, что не может остаться с ней наедине, поскольку, как всегда, вынужден «обретаться втроем». Илья строго следил за соблюдением равноправия. Он где-то читал, что в сегодняшней Турции, хотя еще Ататюрк отменил многоженство, женившиеся на нескольких женщинах мужчины по нынешним законам обязаны уделять одинаковое внимании всем женам. Давать одинаковое количество денег, равноценно одевать, кормить и так далее. «Вот и я, — невесело усмехаясь, говорил себе Илья, — хошь не хошь, но внимание свое и чувства должен делить точно пополам между Рутой и Зоей. Хоть бы они нашли себе кого-нибудь для чувств. А я уж буду для дружбы и для дел».

Но он конечно же врал себе, и прекрасно это знал. А вскоре убедился на деле.

Однажды Рута пришла на свидание одна.

— Зойка не сможет, — сообщила она, — пошла на концерт. Везуха!

В городе гастролировал известный столичный театр, достать билеты оказалось невозможным. Но в последний день Зое, видимо, повезло — заполучила билет.

— И как ей удалось! — с доброй завистью воскликнул Илья.

— Да ее майор этот из штаба, Суслов, пригласил, ты знаешь, такой высокий, красивый, баловень женщин, вроде тебя.

— Какой я баловень, — проворчал Илья, чувствуя, как незнакомый острый холодок коснулся затылка. — Он — да.

— Вот, вот, — беззаботно продолжала Рута. — У него, говорят, дома на стене фото всех женщин, которых он покорил. Знаешь, вроде охотничьих трофеев развешаны…

— Насколько мне известно, охотничьи трофеи это прежде всего рога, — с непонятным ему самому ехидством перебил Илья.

Но Рута ничего не заметила, зато сказала нечто еще более неприятное:

— Правильно, рога у него тоже висят. Всех мужей и возлюбленных тех женщин. — Она задорно рассмеялась. — Скоро наши с тобой там тоже висеть будут, Илюшенька. Отобьет, завлечет нашу Зойку. Он ведь за ней давно охотится, она одна только в его коллекции отсутствует.

— Ну знаешь, — недовольно промямлил Илья, — я ей не муж и не возлюбленный, так что мне рога наставить трудно…

— Как знать… — неожиданно грустно сказала Рута. — Ладно, пошли, а то на бал опоздаем. Пусть Зойка с его благородием майором развлекается, а я уж скромным лейтенантиком удовольствуюсь.

Но развлечений не вышло. Они вяло потанцевали на традиционном субботнем вечере в Доме офицеров и разошлись по домам. Илья проводил Руту и, помахав ей рукой, отправился к себе. Вдруг непонятная, но непреодолимая сила вернула его обратно, заставила вновь подойти к домику, где подруги снимали комнату, и втиснуться в темный подъезд напротив.

Он простоял там недолго, быть может, с полчаса, когда подъехало такси. Из него вышли Зоя и майор Суслов. Они подошли к подъезду, а Илья смотрел на них. У него горел затылок и вспотели ладони.

Но майор Суслов лишь проводил Зою до подъезда, церемонно поцеловал ей руку и, сев в ожидавшее такси, укатил. Зоя еще некоторое время стояла на ступеньках, вглядываясь в темноту. Уж не заметила ли она его? Илья торопливо откинулся в глубь подъезда.

Оказалось, что заметила…

На следующий день, когда они стояли рядом и сосредоточенно складывали свои парашюты, тщательно следя, чтобы не спутались стропы и ровно лежали складки оранжевого нейлона, Зоя, не глядя на него, тихо проговорила:

— Зачем ты приходил? Следил за мной? Может, думал, что этот Суслов у меня ночевать останется?

Илья почувствовал, как густо краснеет. Зоя продолжала:

— Зря следил. Я к себе никогда никого не пущу. Кроме тебя, — добавила она уже совсем тихо.

Вот и все. Вот так она ему сказала. Он знал, что она его любит. Но знал теперь и то, что любит ее. Ему было так неловко, так неприятно в тот вечер, когда со своим признанием приходила к нему Рута. У него тогда остался на душе тяжелый осадок. А сейчас почувствовал необъятную радость. Он был счастлив!