Чтение онлайн

Любопытно, однако в каком-то смысле Томасу это было известно. Но говорить об этом он не собирался.

— Но вы же стоите прямо перед нами, мистер Гайдж, у себя дома.

— Разве? Сомневаюсь... — Он задумчиво, исподлобья, взглянул в зеркало. — Да вы хоть понимаете, что это такое? Думаете, я вижу вас, знаю вас и проблема в том, что всякий раз, как я отворачиваюсь, я забываю, кто вы такие? Нет, это не так. Совсем не так. Когда я гляжу на вас — так же пристально, как я гляжу на вас сейчас, — я через секунду уже не узнаю ваши лица. И дело не в том, что ваше лицо каждую минуту меняется, становится чем-то, что я никогда не видел прежде. Просто незнакомое лицо. Непостижимое...

Гайдж оторвал взгляд от зеркала и повернулся к Томасу.

— Когда я смотрю в зеркало, мистер Байбл, меня здесь нет. Но хуже то, что вас тоже нет. Вы для меня не существуете. Только голос. Голос из тьмы.

Некоторое время Томас молча смотрел на него. А потом, запинаясь, сказал:

— Это последствия мозговой травмы. Вы должны по...

— Мозговой травмы? — переспросил бородач. — Мозговой травмы? Вы называете это так?

Он покачал головой и, широкими шагами пройдя мимо них, рывком распахнул одну из дубовых дверей.

— Что же это тогда? — спросил Томас, когда бородач уже перешагнул через порог.

— Вы не священник, — отрезал Гайдж.

Дверь грохнула, поглотив мир, с которым Томас только что стоял лицом к лицу.

Они не проронили ни слова, пока не закрылись двери лифта.

— Ваш вывод? — наконец спросила Сэм.

— Не знаю. Во-первых; он был пьян. Но что стоит за этим? Быть может, он страдает от какого-то посттравматического стресса... — Томас помолчал, стараясь осмыслить, что же, собственно, произошло. — Одно можно сказать наверняка...

— Что именно?

— Вы не заметили, как он вел себя с нами? Он ни разу не поглядел нам в глаза. А его жесты? В нашем присутствии он буквально съеживался от страха.

— И?..

Томас набрал в грудь побольше воздуху.

— Получается, что мы были для него какими-то чудовищами. Безликими чудовищами.

— Что вы такое говорите?

Томас заметил, что смотрит на свою руку, на тот палец, где когда-то он носил обручальное кольцо. Он подумал обо всех тех нервных процессах, которые бурлят под внешне спокойной поверхностью и с помощью которых удалось ввести пациента в такое состояние. Так вот куда метил Нейл! Не в сердце, а в душу.

— Теодор Гайдж живет в мире страшилок.

Только на заднем сиденье такси, на котором Томас так редко выбирался в Манхэттен, он почувствовал, что поездка в центр, на Федерал-плаза, чем-то смущает его. Манхэттен всегда сбивал его с толку — иначе и не скажешь. Город здесь напоминал геологический разрез, улицы и проспекты были руслами рек, глубокие, как каньоны на какой-нибудь древней марсианской равнине. Но чувство... Одновременно археологическое, словно огромная вывеска Центрального парка была оттиском какой-то божественно-королевской печати, и статистическое, словно великая карта человеческих упований этого вавилонского столпотворения, высеченная в монументальном камне.

Нью-Йорк, как однажды сказал ему Нейл, был шрифтом Брайля [28] для слепого Бога — местом, где выпуклости человеческой изобретательности громоздились достаточно высоко, чтобы божественные пальцы могли читать по ним. Когда же Томас спросил, что именно они могли прочесть, Нейл ответил: «"Да пошел. И ты. На хер..." Что же еще?»

— Так что же вы думаете, профессор? — спросила Сэм. — Если Гайдж — первая предпосылка Кэссиди, что она означает?

— Не могу сказать наверняка, — рассеянно ответил Томас.

Получалась какая-то бессмыслица. Надрывающая сердце правда. Нора трахается с Нейлом. Нейл убивает невинных. Сэм преследует его, как гончая на пути карьеры, каковой она и была. Европа погибает от холода. Москва совсем пропала. Даже дураку ясно, что во всем этом нет никакого плана, никакого тайного автора. Все кричало о безразличии. Все! А те, кто думал наоборот, кто крепко втемяшил себе в голову преклонение перед такими понятиями, как простота, уверенность и низкопоклонство, только делали все еще хуже. Голосуя за демагогию «крепкой руки». Убивая во имя «х», «у» или «z».

Почему бы им просто не признать свое поражение и не дать миру погибнуть?

Слова Нейла... сказанные прошлой ночью.

— Ладно, надо что-то придумать, — сказала Сэм. — Чтобы Шелли прыгала от восторга... Нам не схватить этого парня без вашей помощи, профессор.

Так вот чего он хотел? Устроить охоту на Нейла? «Он причиняет людям зло...» Ну и что?

— Вы слышите меня, профессор? Профессор Байбл? Просни-и-тесь...

— Зовите меня Том, — сказал он.

«Мысли ясно. Мысли здраво».

Томас уже решил, что у него диссоциативная стрессовая реакция. Слабое чувство смещенности. Самоотстранение, словно каждая его улыбка, каждое слово, каждый вздох — притворны. Классические симптомы «кризисной фазы» стресса.

В мире Томаса Байбла все встало с ног на голову. Он стал неузнаваем, как прислуга Гайджа.

— Узнавание, — отрывисто произнес он, внезапно увидев ответ на предыдущий вопрос Сэм.

— Не спешите, Том. День выдался длинный.

Томас посмотрел на Сэм и улыбнулся.

— Я буду в форме. Мой мозг пластичнее, чем у многих.

— Как мои туфли, — заметила Сэм.

Торопливый стук каблучков Сэм эхом отскакивал от стен подземного гаража здания ФБР.

— Нейл говорит что-то об узнавании, — пояснял на ходу Томас — Он говорит, что узнавание — себя или других людей — зависит всего лишь от схемы прокладки нервных окончаний.

Сэм нахмурилась в пропитанной выхлопными газами полутьме.

— Не понимаю.

— Подумайте. Без узнавания мир пуст — именно это имел в виду Гайдж. В нем нет людей, только шумящие мозги, беспорядочно сталкивающиеся друг с другом.