Чтение онлайн

– В том-то и горе, что видел — грустно сказал Фаррелл.

Теперь Сарацин явно заторопился, они уже приближались к танцующим, и Фарреллу приходилось шагать помашистей, чтобы держаться с ним вровень.

– Хамид, — сказал он, — мы друг друга не знаем, я забрел к вам случайно и все это не моя забота. Но вы здесь имеете дело вовсе не с культурно-антропологическим аутсайдером, который сажает фасоль непременно голышом и только при полной луне. То, с чем вы имеете дело — это самая настоящая баба-яга.

Хамид, не взглянув на него, фыркнул.

– Друг мой, Эйффи для нас — подобие талисмана, она выросла вместе с Лигой. А в колдунью она играет с младых ногтей.

– По-моему, она заигралась, — сказал Фаррелл. — Послушайте, я с удовольствием, с самым что ни на есть располнейшим удовольствием поверил бы, что она репетировала со своим ухажером какую-то школьную пьесу или даже выполняла некий обряд, имеющий целью увеличить плодородие здешних земель. Или что меня одолели галлюцинации, или что я все неправильно понял.

Он ухватил Хамида за полу белого полотняного одеяния, чтобы остановить его хоть на минуту.

– Но на сей раз мне себя ни в чем таком убедить не удастся. Я понимаю, что я увидел.

Потянутый за подол Хамид резко поворотился и ударом отбросил руку Фаррелла, промолвив голосом, в котором обнаружилась вдруг грозная ласковость:

– Барда хватать нельзя, никогда больше не делайте этого.

Теперь в нем не было ничего ни от ученого, ни от шута, ни от придворного — Фаррелл увидел перед собой проведшего целую жизнь в пустыне, похожего на клубок колючей проволоки жреца, противостоящего истинному святотатству.

– Вы не понимаете, что вы увидели, — прошептал этот жрец. — Поверьте мне.

Музыка заглушала слова, так что Фаррелл едва их расслышал.

– Она любит пускать пыль в глаза, вот и все, — продолжал Хамид, — ей нравится находиться в центре внимания. Что вы хотите, ей только пятнадцать лет.

– Настоящие ведьмы и колдуны были, скорее всего, юнцами, — задумчиво произнес Фаррелл. — Я никогда не жаждал власти так сильно, как в пятнадцать лет.

Но Хамид уже сгинул, поспешив замешаться в пылающий всеми красками водоворот танцующих, расплескавшийся за края лужайки, рассыпавшийся вокруг Фаррелла на отдельные пары запыхавшихся, шумно отдувающихся и едва не валящихся наземь людей. Грациозный, как богомол, и учтивый, как смерть, крадущейся походкой приблизился Гарт де Монфокон. Фаррелл чуть заметно мотнул головой, и Гарт, улыбнувшись — будто застежка-молния разошлась на лице — двинулся туда, откуда пришел Фаррелл.

Джулия стояла у музыкантского помоста, разговаривая с леди Хризеидой, но, едва заметив Фаррелла, метнулась к нему и торопливо его обняла.

– Где ты был? — спросила она. — Я беспокоилась, куда ты подевался?

– Да так, прогулялся немного, — ответил Фаррелл. — Извини, надо было тебе сказать.

– Я не знала, куда ты пропал, — сказала она. — Исчез вдруг и все, и она тоже — Эйффи — Гарт шнырял тут, как масло по сковородке, целую охоту на нее устроил. Я уже стала бояться, что тебя похитили, вдруг кто-нибудь затеял приносить в жертву детей. Девственников.

Она рассмелась, но что-то, подобное трепещущей станиоли, звенело в ее смехе, и выпустить Фаррелла из объятий она никак не решалась.

– Да и я по большей части тоже охотился, только на Бена, — он колебался, стараясь придумать, как рассказать ей о смехе, слышанном им под деревьями.

Леди Хризеида сказала:

– Если вы ищете викинга Эйвиндссона, поищите заодно и моего мужа, Сокольничего. Эти двое — друзья, настолько близкие, насколько Эгиль то позволяет.

У нее был низкий, отчетливый голос и осторожная грация животного, охотиться на которого разрешают не круглый год.

– Хорошо, — кратко ответил Фаррелл, с испугом ощутив, как что-то сжимается у него внутри, будто у школьника, при мысли, что в этом мире Бен предпочел иметь в качестве друга герцога Фредерика. Он повернулся к Джулии:

– Таникава, Джевел, я должен тебе кое-что рассказать, — но и Джулия, и леди Хризеида уже не слышали его — обе слегка наклонились вперед и с приоткрытыми ртами глядели куда-то мимо. Фаррелл обернулся, зная, что ему предстоит увидеть, и надеясь, что знание это ошибочно.

Неподалеку от них Эйффи вела за руку юношу своего возраста, чтобы встать с ним в ряд танцующих, выстроившийся для новой паваны. Он казался таким же хрупким, как Эйффи и, возможно, был ниже ее на полголовы, но в поступи его ощущалась самоуверенная ритмичность, оставлявшая впечатление, что он смотрит на девушку сверху вниз. В мятущемся свете волосы юноши сияли небывалой желтизной — желтизной одуванчика, столь смехотворно, столь оскорбительно густой и глубокой, что в сравнении с ними и луна представлялась сделанной из белесого маргарина — при том, что гладкая кожа его отливала болезненной оливковой зеленью. С головы до ног в зеленом — от драгоценной накидки до чулок — широкий зеленый пояс, зеленые туфли — и Фаррелл подумал ни к селу ни к городу: Конечно, раз она ухитрилась вызвать его оттуда, где он пребывал, так уж приодеть его ей и вовсе раз плюнуть.Эйффи улыбалась, обеими руками крепко держась за предплечье юноши.

Леди Хризеида негромко сказала:

– Он не из наших, я этого мальчика никогда здесь не видела.

Желтоволосый юноша шептал Эйффи что-то, от чего она прыскала и терлась своим плечом о его. Чем-то они странно походили на брата с сестрой — они вполне могли сговариваться о том, как сыграть некую шутку над толпившимися в гостиной пузатыми дядьями и тетками. Эйффи никак не удавалось стереть улыбку с лица.

– Королевство Под Горой, — высказала предположение Джулия. — Они тут все время вертятся.

Музыканты заиграли «Павану для Госпожи Ноуллз» Каттинга, Никлас Боннер склонился перед Эйффи движением, напомнившим Фарреллу упругий изгиб язычка пламени. Эйффи снова прыснула и присела в реверансе, сразу обретя сходство с аистом, опускающимся на печную трубу.

Леди Хризеида скользнула прочь, чтобы прихватить свой барабан и присоединиться к музыкантам; Джулия, придвинувшись ближе к Фарреллу, стиснула его руку. Никлас Боннер танцевал с Эйффи, как танцует пламя, становящееся и гуще, и ярче, по мере того, как оно проникает в полено. И при всей серьезности и чинности его танца, Фаррелл чувствовал, как в каждом его движении пощелкивает едва сдерживаемый чарующий, обжигающий смех, как он упоенно играет под торжественным облаченьем паваны. И еще он слышал безумную благодарность и хрипловатый голос, который произносил под деревьями приветствие, обращенное к себе самому: «Руки, ноги, чувства, фантазии, страхи …»