Чтение онлайн

— Я же приказал не открывать, — закричал было он, но, увидев Пелагею Терентьевну, воскликнул: — Какой сюрприз! Простите, я вас принял за других. Какая умопомрачающая радость! А Веры с вами нет? Здравствуйте, рад вас видеть на нашей вилле.

Это был Альберт. Операторы не сразу узнали его. Драматургов сын не был похож сам на себя. На нем не было обычного яркоклетчатого, как шахматная доска, ворсистого долгополого костюма. Исчез техасский галстук. Приказали долго жить удалая тарзанья грива и крысиные усики.

Заметив удивление операторов, Альберт пояснил:

— Знаете, в последнее время шагу нельзя ступить: каждый красногорский мальчишка кричит: «Стиляга! Плесень!» Подумаешь, эрудиты — начитались газет… Вот видите, пришлось перестроить прическу, сшить новый костюм. Теперь даже «Красногорская правда» не придерется.

Альберт болтал без умолку. Он провел операторов и Калинкину в комнату, усадил их в легкие плетеные кресла и сказал, что сейчас выяснит, когда папа сможет оторваться от работы.

Юрий усиленно задымил трубкой. В дверь гостиной несколько раз, беспокойно принюхиваясь к дыму, заглядывал какой-то человек в брезентовом костюме, очевидно начальник пожарной охраны хором Дормидонта Сигизмундовича.

Комната, где расположились гости, была оклеена бело-желто-зелеными обоями. Эти же обои, напоминавшие яичницу глазунью, заправленную зеленым луком, украшали коридор и соседнюю комнату. Под ногами высокой травой стлался ковер. Все говорило об уюте и спокойствии. Только телефон на столе нервничал.

— Хэллоу, — поднял трубку Альберт. — Да, секретарь Бомаршова слушает. Мастерская? Очень рад. Надо срочно приехать и отремонтировать три пишущие машинки: на всех стерлась буква «я». Четвертая тоже может отказать, и тогда знаете, что будет с мировой литературой? Нет, я вас не пугаю. Просто предупреждаю. И захватите с собой монтера…

Видимо, на лицах операторов и Пелагеи Терентьевны было написано столько любопытства, что Альберт счел необходимым, положив трубку, объяснить им:

— Мы продолжаем телефонизацию дачи и окружающих помещений: гаража, оранжереи, кухни… Теперь дело за разработкой номеров: папин кабинет, конечно, номер один. Ванная — номер два. Мой кабинет — номер три. И так далее. Сегодня все будет закончено. А пока готовы лишь две линии — от ворот к бухгалтерии и от меня к папе. Это неудобно. Представляете, а вдруг папа решит творить в ванной? Раньше приходилось ему туда приносить машинку, карандаши. А теперь он может диктовать по телефону стенографистке. Это моя идея! Теперь все будет олл, как говорится, райт!

Пелагея Терентьевна и операторы сидели молча.

— Пройдемте на террасу, там недалеко папин кабинет, — сказал Альберт вставая. — Прошу вас, джентльмены!

Операторы не тронулись с мест.

— Вы это к кому обращаетесь? — спросил Юрий, нарочито оглядываясь.

— К вам, — сказал Альберт. — Прошу вас, товарищи!

Юрий и Мартын пошли на террасу.

Бомаршов-младший взял со стола колокольчик — старомодную бронзовую даму в широком звучащем кринолине, взболтнул даму несколько раз, и на звонок прибежала какая-то женщина в простом сатиновом платье.

— Пойдите к папе и послушайте, — сказал Альберт, — творит он или думает.

Женщина скептически хмыкнула и ушла.

— Можете поглядеть альбом мировых кинозвезд, — гордо сказал Бомаршов-младший. — Ни у кого в области такого альбома нет.

Альбом был тяжел, грузен и походил издали на мраморную плиту.

Калинкина и операторы от киноастрономии отказались.

Говорить было не о чем.

Вошла женщина в сатиновом платье и, поглядывая на Пелагею Терентьевну, сказала:

— Дормидонт Сигизмундович смотрят в потолок. Заняты ужасть!

— Ну, тогда можно, — заключил Альберт и снял трубку. — Первый. Папа, чрезвычайное событие: приехала мама Веры и хочет с тобой поговорить. И еще два оператора из киностудии, они снимают твой фильм. Через пять минут? Хорошо. — И, обращаясь к гостям: — Вам повезло. Через пять минут папа вас примет. Пойдемте к его беседке, чтобы быть наготове.

За Юрием, беспокойно дымящим трубкой, следовал, как тень, человек в брезенте.

— Что вы волнуетесь? — сказал Можаев. — Со мной пожара не будет.

— Он правильно волнуется, — пояснил Альберт: — он несет материальную ответственность, если мы сгорим. У нас как в лучших домах. Все олл, как говорится, райт!

Гости и личный секретарь спустились с террасы в сад и пошли по усыпанной битым кирпичом аллейке вглубь липовых зарослей.

Среди деревьев раздавалась трескотня пишущей машинки, и какие-то введенные в заблуждение кузнечики отвечали ей с полянки.

— Папа почти никуда не выезжает, — сказал Альберт, — он даже кино смотрит дома — у нас есть комнатная киноустановка. Нам привозят любые фильмы, по заказу. Иногда мы ездим на пляж — когда у папы нет творческого настроения. Но в основном он думает.

Машинка замолкла. Молодой Бомаршов сделал стойку — прислушался: машинка молчала.

— Папа, можно?

— Да, — ответили из беседки.

— Прошу вас, Пелагея Терентьевна, — сказал Альберт, распахивая застекленную дверь.

— А вы, — добавил личный секретарь, оборачиваясь к операторам, — вы можете погулять по аллее, пока папа беседует.

— И выпить водички, — добавил Мартын, подходя к фонтанчику.

Фонтанчик для питья был сделан в виде женской мраморной головки. Издали казалось, что пьющий целуется со статуей.

Альберт волновался все больше. Очевидно, его очень интересовал разговор в беседке. Наконец, махнув рукой на светские условности, Бомаршов-младший крикнул операторам:

— Простите, у меня спешные дела, я вас кликну, когда папа освободится… — и галопом помчался к папе.

На лужайке, среди зарослей жасмина, сидело человек пятнадцать. Операторы остановились у кустов. Собравшиеся не обращали на посторонних никакого внимания.

— «…а также не на высоте обслуживание товарища Бомаршова водными процедурами, — читал по бумажке свое выступление какой-то толстяк в костюме пижамной расцветки. — Второго июня, например, товарищ Бомаршов забыл сюжет только что придуманной новеллы из-за того, что вода, в которую он опустился при погружении в ванну, была слишком горяча…» Это недопустимо, товарищи!