Чтение онлайн

Я слушала её, и мои глаза наполнялись слезами. Я плакала, потому что протест во мне на этот раз не смог победить правду, а мама говорила именно её. Я всегда протестовала, когда слышала о Клоде что-то нелицеприятное, всегда пыталась его оправдывать, а сейчас… Сейчас я больше не могла отрицать, что Клод идёт по пути деградации, и ничто не способно заставить его свернуть с этой дороги. Я пыталась. Правда пыталась.

– Нора, ты здесь?

– Да. – Я уже не скрывала своих всхлипов.

– Детка, сделай всё возможное, что обычно делают друзья, – и уходи. Уходи, потому что дальше всё будет только ещё хуже, поверь мне.

– Но я люблю его, мам, – наконец призналась я, вконец расплакавшись.

– Ты любила его прошлую версию. Не эту. Наверное, ты сама это осознаёшь.

– Но внутри он всё такой же! Ещё не поздно вернуть его.

– Кто знает. Я советую заняться тебе своей жизнью, а не разгребать проблемы других людей.

– Нет, мы справимся. – Я зло утерла слёзы. – Вот увидишь.

– Ладно, Нора, утро вечера мудренее.

Однако утром ничего не изменилось.

Я встала с мыслью, что всё вокруг вдруг посерело. Не в буквальном смысле, конечно. Речь больше шла об оттенках окружающей меня атмосферы: она казалась однотонной, безрадостной, даже скорбящей. Я скорбела о прежнем Клоде и о моих потраченных нервах. Со всей этой борьбой, которая по итогу оказалась нужна только мне, я позабыла о простых радостях, позабыла, что радость вообще существует. «Вишенкой на тортике» являлся тот факт, что Клода выгнали из студии. Планировался рекаст или нет – я не знала, так как Клод, конечно же, предпочёл об этом умолчать.

К моменту моего пробуждения Клод уже был дома. Он раскинулся на диване в гостиной и взглядом сверлил потолок.

– Почему ты не сказал, что от тебя отказалась киностудия? – ровным тоном спросила я. Он был ровным не потому, что я старалась держать себя холодно с Клодом, а по той причине, что на тот момент я не была способна на эмоционально-окрашенную речь.

Клод пошевелился только для того, чтобы почесать щёку, и вяло ответил:

– Что бы это изменило? Меня бы приняли обратно, или что?

Ясно. Значит, теперь такое у нас общение.

Сжав руки в кулаки, я вернулась к себе в спальню и завалилась в кровать, в которой провела весь остаток дня вплоть до позднего вечера. Я то засыпала, то просыпалась; всё казалось мне туманным. Около десяти вечера пришлось встать, потому что мой мочевой пузырь недвусмысленно намекал, что пора бы уже облегчить его страдания. По дороге к уборной я застыла, прислушиваясь.

С первого этажа доносились стоны.

С каждой секундой они нарастали, смешиваясь в единый гул трёх разных голосов: два мужских, один женский. Раздался смех, снова сменившийся стенаниями очевидно получаемого удовольствия.

Во мне что-то рухнуло вниз. Я понимала, что происходило этажом ниже, но никогда не могла предположить, что стану свидетелем подобного разврата, а там происходил именно разврат в полной его красе, учитывая, что Клод снова находился под кайфом. Я уже и не помнила, когда в последний раз он был нормальным.

Я снова сжала кулаки. В последнее время я очень часто это делала. Я осознала, что остановилась возле комнаты Клода, и что-то заставило меня открыть дверь и войти. Неуверенными шагами я подошла к прикроватной тумбочке и открыла верхний ящик.

Несколько таблеток и травка пропали. Ничего удивительного. Без моего ведома мозг отдал приказание подрагивающей руке, и та потянулась вперёд, чтобы взять пакетик с колёсами, – тот самый, содержимое которого я высыпала себе в ладонь во время случившегося психоза и выпила.

Не отдавая себе отчёт в действиях, я выцепила пальцами пару таблеток и присмотрелась к ним получше. Казалось бы, безобидные на вид, они способны были сотворить с мозгом человека такое, что ему и не снилось, – как в хорошем, так и в плохом смысле, и я совершенно точно собиралась их выпить.

Может, я сошла с ума. Может, депрессия начинала руководить мною. Но я поднесла ко рту две пилюли и, с секунду поколебавшись, проглотила их в один присест.

Теперь можно было возвращаться к себе. Наверное, думала я, включу музыку в наушниках, поправлю подушку поудобнее, обниму жгутом перекрученное одеяло и в кои-то веки отдамся приятному ощущению умиротворения. Так и получилось.

В состоянии доселе мне неведомой эйфории я провела несколько часов. Мне не хотелось никуда идти, я просто лежала, смотря в потолок, и на фоне слушала какой-то включённый мною рандомно эмбиент[12]. Помнится, я даже пару раз засмеялась. Из-за чего – не знаю. Просто так захотелось.

Когда всё это закончилось, я обнаружила себя разбитой. Возможно, после колёс всегда так; дело в том, что я понятия не имела, что приняла, а это как подписаться на кота в мешке – никогда не знаешь, чего ожидать. Мысленно я ругала себя. Разве это была та самая Нора Фирс, которая сто раз подумает, прежде чем взяться за что-либо серьёзное? Уже нет. Это была какая-то другая девушка, и я ещё не разобралась, какая она и что из себя представляет.

Дни тянулись медленно. Я принципиально не собиралась съезжать, потому что хотела до конца отстоять свою позицию перед Клодом – я его не оставлю. Пускай мы не разговаривали несколько дней, пускай при взгляде друг на друга мы демонстративно выражали затаившуюся в глубине души обиду… Точнее, обижалась я. Клод же, скорее всего, молчал из-за того, что знал – лучше меня не трогать. Да ему и нечего было сказать. Он кормил меня ложью и оправданиями всё это время и теперь, когда они закончились, прикрываться было нечем – только продолжать с невозмутимым лицом заниматься тем, чем занимался до этого – скольжением по наклонной.

Со своей стороны я тоже мысленно подготавливала апологию[13], словно перед каким-то судом. В этот раз я собиралась оправдывать саму себя, потому что случилось кое-что плохое – уже четвёртый день я заходила к Клоду в комнату, залезала в ящик и принимала по две таблетки за раз.

Знаю, этому нет прощения перед самой собой и тем более перед матерью, которая пока что не знала о моём грехопадении. Но что я могла? Я просто пыталась более-менее нормально существовать, а существование само по себе даётся легче, когда ты хотя бы капельку рад и расслаблен. Именно эти чувства приносили мне пилюли и именно эти чувства делали меня не просто живой, но проживающей свою жизнь на высоких, как бы сказали метафизики, вибрациях удовлетворения.

У Клода было так много таблеток, что он не замечал периодической пропажи. Это его не заботило. Так же как, видимо, и не заботил приближающийся пост-продакшн. Я понятия не имела, что творилось с его карьерой на данный момент, а в интернет-сводки я старалась не лазить, чтобы уберечь себя от ещё большего разочарования. Вполне могло быть, что участие Клода в «гастролях» по всему миру висело под большим вопросом.

Что касается моей занятости в ресторане – относительно нормально. Я ходила на работу, ненадолго отвлекалась, после чего возвращалась домой к Клоду как по расписанию. Иногда он был дома, иногда нет. Эта возросшая между нами стена медленно меня убивала.