Чтение онлайн

Внезапно вой шакалов оборвался. В темноте возник какой-то шорох.

Хозяин чайной вгляделся в непроницаемый мрак. Кто-то шел к очагу.

– Бисмиллах!..
– воскликнул хозяин в страхе, подумав о незримых духах и бесах.

Шаги стали отчетливее.

– Кто идет?
– крикнул хозяин чайной.

– Прохожий!
– послышалось в ответ.
– Увидел свет и по шел на него.

К костру подошел Фридун, утомленный двухдневным тяжелым путешествием.

Хозяин чайной оглядел его фигуру, освещенную светом костра: на ногах запыленные чарыхи, на голове - рваный пехлеви. Небритое, покрытое пылью лицо, простая одежда и речь не оставляли сомнения в том, что в чайную забрел обыкновенный селянин.

– Я очень устал, мне бы переночевать... А с зарей отправляюсь дальше.

Хозяин поручил его своему помощнику.

– Отведи гостя в комнату, дай место, устрой!
– сказал он подошедшему мальчику и повернулся к Фридуну.
– Может быть, кушать хотите?

– Охотно выпил бы, если можно, стакан чаю!
– ответил Фридун после минутного колебания.

Хозяин улыбнулся. Ему было ясно, что посетитель еще не догадывается о том, что попал в чайную.

– Наше дело обслуживать таких, как вы, гостей. Можно и стакан, и два стакана, - предложил хозяин.

Предоставив его мальчику, хозяин чайной разложил плов по тарелкам и отнес знатным господам.

Фридун приободрился, узнав, что забрел на чайное заведение. Он отряхнул пыль с одежды и обуви и попросил умыться. Войдя в помещение, он огляделся.

Это была длинная узкая комната. Налево от входа, в отгороженном перилами углу, весело кипел самовар, и на конфорке красовался ярко разрисованный чайник. В стороне стояли три столика, накрытые белыми скатертями. За одним из них сидела компания из четырех человек; они ели, пили и оживленно беседовали.

Одного из них Фридун сразу узнал по голосу. Это был тог самый Софи Иранперест, который стращал дядю Мусу на гумне кораном.

Фридун при тусклом свете подвешенной под потолком керосиновой лампы стал вглядываться в лица остальных, но они были ему незнакомы.

Сидевшие за столиком в свою очередь внимательно оглядели Фридуна, но, признав в нем обыкновенного селянина, равнодушно отвернулись и занялись ужином.

Лишь один из них, с холодным и вороватым взглядом колючих глаз, продолжал изредка посматривать на Фридуна. Приятели звали этого господина то Гусейном, то Махбуси.

Фридуи, искавший тишины и одиночества, оглядел лежавших на циновках в другом конце чайной крестьян.

Выпив принесенный мальчиком стакан крепкого чаю, Фридун снял рубашку и, положив ее под голову, растянулся на циновке рядом с крестьянами.

В это время один из спавших издал громкий и протяжный храп.

– Браво!
– воскликнул Гусейн Махбуси.
– Можно подумать, что у этого гаяра не нос, а целая труба.

– Недаром сказано - тюрки ослы!
– хихикнув, отозвался начавший уже пьянеть Софи Иранперест.

– Черт бы побрал этот Азербайджан!
– поддержал его Гусейн Махбуси.
– Ни один человек тебя не понимает, и ты никого не понимаешь. Сущий ад!

– Не говорите так, - возразил сертиб Селими.
– Азербайжан - прекрасный край! Не будь азербайджанцев, половина Ирана погибла бы с голоду. Хлеб, мясо, масло мы получаем отсюда. Они дают нам и превосходные фрукты.

Ему ответил пискливый голос тощего Иранпереста:

– Набить в Азербайджане карманы, набраться жиру, а потом возвратиться в Тегеран и жить в свое удовольствие... Край, что и говорить, замечательный. Но...
– Тут он расхохотался, вытер платком выступившие на глазах слезы и продолжал: - Но лучше всего, когда население его спит вот так, на рваной циновке: ведь это народ с горячей кровью. Стоит ему войти в силу, и он способен разнести все на своем пути. Ни на минуту нельзя здесь выпускать вожжи из рук!

– Послушайте, господин!
– послышался раздраженный голос сертиба.
– Ни один достойный уважения человек не имеет права оскорблять хозяина дома, где он ест хлеб, и задевать его национальное достоинство.

– Господин сертиб, - вмешался в разговор Гусейн Махбуси, в его тоне чувствовались одновременно и угодливость и недружелюбие.
– У всех нас единое национальное достоинство: Иран, иранец!.. Подданным его величества не положено иметь какую-либо иную национальность.

Сертиб вышел из себя.

– Вы еще зелены, сударь!
– резко отрезал он.
– Я не советовал бы вам повторять, как попугаю, лживые политические лозунги. Имейте свои собственные суждения. Пусть они отвечают требованиям истины и вашей совести. Только тогда я буду вас слушать.

Сертиб повернулся к хозяину чайной.

– Посмотри-ка на дорогу! Не видно ли машины?

Хозяин чайной вышел.

– Господин сертиб, - начал Гусейн Махбуси, и в его голосе зазвучало раболепие, - но разве высказывания его величества не отвечают требованиям истины и совести? Как я слышал, его величество, царь царей, повелитель Ирана Реза-шах Пехлеви считает необходимым стереть имя Азербайджана с карты мира и уничтожить азербайджанский язык. Какое еще может быть иное решение этого вопроса?

Вошел хозяин чайной и доложил:

– Господин сертиб, машины не видно!

Допив рюмку, сертиб отчеканил с еще большей резкостью:

– Послушай, парень! Твои уста вместе со слащавой улыбкой источают яд, и это напоминает горький шербет. Ты и злишься и смеешься в одно и то же время. Будь мужчиной, говори, как мужчина, и, как мужчина, выслушай мнение другого.

Гусейн Махбуси насторожился, и лицо его стало серьезно.

– Я же не сказал ничего особенного, господин сертиб! Я только повторил слова его величества...

– Не порочьте имени его величества!
– обрезал его сертиб.

– Я не сомневаюсь, что об этих безобразиях он и понятия не имеет. Все это творится низкими людьми, занимающими разные посты от самых высоких до самых незначительных.

– А Азербайджан? Меня смутили ваши слова об Азербайджане...

– Послушайте, сударь, - вмешался в разговор Явер Азими, - почему смущают вас столь ясные вещи, если нет у вас задних мыслей?

Сертиб выпил еще рюмку коньяку и продолжал:

– Я не азербайджанец. Я такой же перс, как и вы. Но я знаю хорошо, что низкие идеи, которые, как опий, отуманили сознание некоторых людей, рано или поздно приведут нас к несчастью. Азербайджан - жирный кусок. Азербайджан сладкий плод. Быть может, проглотить его нетрудно, но переварить не так-то легко. Нельзя обеспечить свободу и счастье Ирана путем подавления других наций. Это путь самоубийства. Что может быть безрассуднее мысли, что семи-восьмимиллионный народ может поглотить равные себе по численности народы: азербайджанский, курдский, армянский и прочие?