Наследство
Шрифт:
Лариса опустилась на стул, спросила, смеясь:
– Признайся, Женя, ты в сказки веришь? Я дорогой ехала и думала: явлюсь, как фея, в канун Нового года, вот удивишься…
Бобров признался, что он действительно уже не ждал Ларису сегодня, и это вдвойне радостно и неожиданно, как в сказке со счастливым концом.
– Наверное, трудно было добираться? – спросил он. – Под Новый год все домой спешат, семейный праздник… Я однажды ездил по туристической путёвке в Индию. И надо так случиться, что последний день путёвки – тридцать первое декабря. Ну, утром толпимся в аэропорту в Дели, ждём самолёт. А за окном туман как стена стоит. Рейс, естественно, задержали, прилетели в Москву в пять вечера, с задержкой почти на три часа. А там уже автобус дожидается, из района прислали. Ну, думаем, предстоит нашей команде Новый год в дороге праздновать… И что же? Шофёр так машину гнал, что ровно в двенадцать я домой вошёл. На всю жизнь я ту дорогу запомнил…
Последнюю фразу Бобров произнёс уже с раздражением на себя, комкая слова. Нужны Ларисе сейчас его байки! Устала с дороги, наверняка голодная. Об этом и сказал, но Лариса отрицательно покачала головой:
– Нет, Женя, я не голодна. Успела у соседки своей пообедать.
– Так ты, выходит, давно приехала?
– Часа два, наверное…
– А почему же сразу не зашла?
Лариса не ответила, но по лицу её Бобров сразу понял, что сморозил глупость. Ну разве не чувствует он, как тяжело женщине сделать такой шаг. Ведь приход Ларисы – своего рода подвиг, победа над собой. И к соседке Наталье Константиновне она зашла специально: набраться смелости, как набирают в лёгкие воздуха перед прыжком в воду.
Лариса всё-таки справилась со смущением, сказала, смеясь:
– А мне хотелось с Наташей поговорить. Как-никак, полгода почти не виделись. Ну и сам знаешь, когда сходятся две женщины, – разговоров на добрые сутки. Трещим как сороки, спешим выговориться. Но пообедать мы всё-таки успели. – И, помолчав, спросила участливо, с материнской ноткой: – Как здоровье-то твоё, Женя?
– А, нормально! – Бобров ответил легко и торопливо, словно боясь, что она не поверит. – Понимаешь – нормально!
Сегодня в лес ходил… за ёлкой вот – катился вроде воздушного шара. Кстати, как тебе наша ёлка?
– Красивая…
– Серёжу за игрушками послал. Будем украшать.
Лариса смотрела на него с недоверием. Наверное, тёмно-серое, как газетный лист, лицо его не очень ей нравилось, да и дыхание, сдавленное, тяжёлое, говорило о том, что Бобров ещё не справился с болезнью.
Прибежал Серёжка, радостный, запыхавшийся, и в комнате вроде посветлело, точно выветрился тяжкий дух сдержанных и немного казённых слов. Лариса, засучив рукава своего бордового праздничного платья, начала вместе с ним развешивать игрушки, поручив Боброву делать поводки для подвески украшений. Евгений привязывал нитки к шарам и тихо радовался. Да, с приходом Ларисы в доме словно каким-то другим, хрустально-искристым, стал даже воздух.
День клонился к концу, за облака закатилось солнце, и повалил лёгкий, пушистый, прямо-таки действительно новогодний снег. Эх, хорошо бы сегодня и в полночь была такая же погода!
Игрушки, купленные Серёжкой, были красивыми. Эти жёлтые, синие, ярко-красные и зелёные шары, чем-то напоминающие яблоки, розовые и белые свечи, витиеватые сосульки, белки и багряногрудые снегири с прищепками – всё это сейчас горело и сверкало, и в доме словно заиграла праздничная музыка.
Закончив наряжать ёлку, Серёжка вдруг робко спросил:
– Папа, а можно я на праздник уйду?
– Как это – уйду? – удивился Бобров.
– А мы всем классом решили Новый год на катке встречать. Под звёздным небом, знаешь, как здорово!
Каток – новое развлечение в Осиновом Кусту. Десятки лет стояло в центре села болото, весной заполняющееся до краёв сбегающей со всей округи водой, а летом служившее лягушачьим царством, над которым вились стрижи, чайки-крачки и ласточки. Сейчас болото засыпали мусором, привозным грунтом, выровняли беговые дорожки, сделали стадион, площадку для игры в хоккей. А несколько дней назад на стадионе установили ёлку, вокруг неё залили лёд, и от детворы отбоя не стало – гомонят допоздна.
Бобров искоса глянул на Ларису, но она молчала, а Серёжка с такой мольбой смотрел на отца, что тот наконец утвердительно кивнул:
– Ладно, иди.
– Ну, пока! – обрадованно крикнул Серёжка и скрылся за дверью.
И снова гнетущая тишина повисла в комнате. Лариса словно затаилась, спряталась в начавшую сгущаться в доме вечернюю темноту. Она с тревогой смотрела на Боброва, наверное, жалела его, больного и слабого. А он не больной и не слабый! Он хочет жить настоящей жизнью, не сгибаясь и не прячась ни от кого!
Нет, нет, нет, надо что-то сделать, отогнать то проклятое оцепенение! Непонятная судорога затрясла тело Боброва, но, странное дело, вместе с этой судорогой тепло наполнило её до краёв, а потом обожгло, подняло как на крыльях, и Евгений почти в беспамятстве подошёл к Ларисе и, притянув её к себе, поцеловал долгим горячим поцелуем. Глухой стон сорвался с её губ, словно мольба о любви, и Бобров ещё сильнее прижался к ней, почувствовав, как неровными толчками заколотилось сердце в груди.
– Ой, Женя!.. – Лариса глядела ему в лицо своими грустными, с застывшими блёстками слёз глазами. – Ой, Женя…
– Милая… – шептал, обжигаясь собственными слезами, Бобров. – Милая…
…Они очнулись, как ото сна. То, что они пережили за эти минуты, словно сделало их одним целым, соединило души и мысли. Бобров вдруг как безумный заговорил про ту далёкую ошибку юности, когда он так легко потерял Ларису, а она, сказала просто:
– Я есть хочу, Женя!
– Господи, какой же я осёл, совсем тебя заморил! – воскликнул Бобров и, боясь получить отрицательный ответ, спросил, вглядываясь в помолодевшее, такое дорогое лицо. – Мы вместе встречаем Новый год, правда?
– А как же, Серёжа? – вопросом на вопрос ответила Лариса.
– Ну, я не думаю, что ребятня сегодня рано угомонится. Бобров начал хлопотать на кухне, а Лариса, поправив у зеркала причёску, вдруг засмеялась радостно и легко. Всё в ней сейчас торжествовало победу, словно она преодолела трудный затяжной перевал и стояла теперь на самой вершине, обдуваемая чистым, молодящим, озорным ветром.
Когда-то в студенчестве они во время каникул ездили на Северный Кавказ, взбирались на Машук, густо поросший снизу дубами и мелким кустарником, через который трудно продраться, не поцарапав лицо и руки. Но когда поднялись на вершину, откуда была видна гористая округа, залитый солнцем Бештау, гора Железная, на вершине которой покоилось небольшое облако, – вся эта красота вдруг расслабила, захотелось смеяться и плакать. Именно такое чувство жило сейчас в Ларисе, чистое и праздничное, и она побежала на кухню, взъерошила Женьке волосы, рассмеялась весёлым искристым смехом.