Наследство
Шрифт:
Евгений Иванович заехал в Жидково болото и неожиданно столкнулся со Степаном. Тот был без рубашки, в лёгких матерчатых штанах и замызганных влажных тапочках. На загоревшем теле искрились капельки пота. Он размашисто косил сено и даже на гул автомашины обернулся не сразу.
Боброву были понятны заботы Степана. Кто как не мужик должен беспокоиться о кормах для собственного скота? Хотя, может, и это пора взять на свои плечи колхозу, как уже делается в некоторых других хозяйствах? Об этом надо подумать, обсудить на правлении.
Степан откинул косу на рядок влажной травы, пошёл навстречу Боброву. Сена было накошено много, на добрых два воза, и председатель понял, что Плахов усердствует здесь давно, наверняка с ранней зари…
– Не будешь ругаться, Евгений Иванович? – с тревожной улыбкой спросил Степан.
– За что?
– Ну, за то, что кошу вот.
– Так ведь на своей же земле? Жидково болото теперь в твой арендованный участок входит, тут уж сам командуй.
– Да я-то покомандую, а остальные коситься начнут. Плахов вон, скажут, с сеном, а мы?
– Не бойся, коров в хозяйствах можно по пальцам посчитать – перестал народ скот водить.
Степан невесело усмехнулся.
– За это Никиту Сергеевича благодарить надо, он первый коровам войну объявил, уж очень хотел коммунизм приблизить. А в коммунизме, по его теории, корове места не было…
Пожалуй, из деревенских работ больше всего любил Бобров сенокос. Что-то колдовское, чарующее было в этом процессе, когда с посвистом пролетающей утиной стаи вгрызалась коса в густую влажную траву и причудливый валок с поникшими цветами ложился на землю.
Косить Бобров начал рано, лет в двенадцать, и мать всегда с восхищением глядела, как ловко сын отбивает жало на остром отбое, брусковой лопаточкой наводит лезвие. Потом Женька шёл в низы – на луговину за огородами у реки – и принимался косить. Какая-то музыка, радостная и всеохватывающая, вселялась в тело, брала за горло, заставляла забыть обо всём, что ещё совсем недавно терзало и мучило. Даже позже, когда приходила физическая усталость, когда до ломоты отекали руки, ощущение праздника, какой-то одухотворённости не исчезало, и сам себе казался тогда Женька старше, великодушнее, мудрее.
Вот и сейчас словно захотелось вернуться вдруг в далёкое детство, к полузабытым ощущениям души и тела, как к живому, радостному огню. Он протянул руку к косе, спросил с улыбкой у Степана:
– Не возражаешь?
– Да чего возражать? Сбей оскомину…
– Думаешь, не умею?
– Ну почему? Я же помню, как ты косил.
Бобров пучком травы отёр блестящее лезвие косы, воткнул острый конец в землю, бруском зачастил по жалу. Глухое «джик-джик» зазвучало над болотом. Потом он примерил ручку – если не на вытянутую руку привязана, наверняка мозоли набьёшь, – и удостоверившись, что в самый раз, сделал первый прикос. Он водил и водил косой, вдавливая пятку в траву, и сердце начало работать сильнее, ритмичнее, ощутимо застучало в груди.
Бобров косил и думал о том, что, может быть, ему как раз и не хватает для полного здоровья такого вот единения с природой. Так может, плюнуть на всё и окунуться в работу, которой жили его предки, умиротворённо и спокойно?..
Он отмахал ряд, вскинул косу на плечо и пошёл к Степану, развалившемуся на кошение и блаженно щурившемуся от яркого солнца.
– Я смотрю, – заулыбался Степан, – ты, Женя, навык не утратил, коса у тебя, как скрипка в руках музыканта, поёт…
– Ну, спасибо! Нечасто от тебя похвалу услышишь. Значит, тоже могу ещё крестьянствовать? А кстати, сейчас некоторые учёные и публицисты ратуют за продажу земли на правах частной собственности. Признанные авторитеты – академик Тихонов, писатель Чередниченко…
От косьбы, от тяжёлой работы Бобров ещё не отдышался и, когда опустился на духмяный валок рядом со Степаном, почувствовал, как слегка закружилась голова, а на глаза насела какая-то вязкая сумеречная мгла.
Плахов нахмурился.
– Нет, Женя, работник из тебя никудышный – вон как тяжело дышишь. А что касается твоих писателей-академиков… Ну скажи вот, кто в нашем селе землю купит? Есть такие? Я не знаю.
Бобров улыбнулся.
– А разве ты, который всё время к самостоятельности стремится, не хотел бы иметь собственную землю?
Степан нахмурился.
– А почему ты считаешь, Женя, что самостоятельность и собственность – слова одного порядка? По-моему, не так. По-моему, человек, становящийся собственником, закабаляется ею полностью, без остатка. А я этого не хочу, мне самостоятельность нужна в действиях, а не в собственности.
– Ну и действуй на здоровье. Вот будет у тебя земля, и твори на ней что хочешь.
– А я и сейчас могу творить с твоей помощью. Но вот куплю землю – и сразу стану прикован к ней, как собака цепью…
Бобров покачал головой.
– Мудришь ты, Степан. То кричал, что надо крестьянину руки развязать, а сейчас вроде против…
– Нет, дорогой Женя, я не против, только смотри, что у нас получается. В Москве как собак нерезаных всевозможных теоретиков, что решение проблем продовольствия связывают с добрым мужиком, который в сказке Салтыкова-Щедрина двух генералов накормил. А такие мужики перевелись давно, их жизнь перевоспитала. Ты погляди, кто в селе живёт! Пенсионеры, которые, как галчата, рты раскрывают и ждут, когда кто-нибудь туда кусочек хлеба положит. Ну а те, которые помоложе, так их вполне устраивает нынешняя жизнь. Я-то почему пошёл на аренду? Да потому, что ничего не теряю… При провале меня колхоз всё равно прикроет, хоть мизерную, да зарплату положит, в пенсию стаж идёт. А эти деятели хотят заманить крестьянина в фермерство, не изменив ничего, не определив мер социальной защиты, не повысив технического обслуживания, закупочных цен на продукты. Кстати, ты минеральную воду в магазине покупаешь?
– Покупаю.
– И сколько платишь?
– Копеек тридцать за бутылку.
– Ну вот, а Дарья моя молоко жирностью почти в четыре процента по тридцать две копейки государству сдаёт. Вот тебе и отношение к крестьянину. – Степан помолчал. – Ты знаешь, опять слегла она…
– Что такое?
– Ноги отнимаются. Я уж грешным делом думаю: если не поправится, придётся работу бросать.
– Да ты что? – воскликнул Бобров. – Ты, можно сказать, моё знамя, я на твоём опыте других хочу уму-разуму научить.