Наследство
Шрифт:
Бобров подъехал к двухэтажному корпусу, долго ходил по пустым коридорам, заглянул в несколько комнат, со вкусом обставленных мебелью, но тихих и безлюдных, и только в самой дальней на первом этаже обнаружил женщину в белом халате. Была она маленького роста и округлая, как каравай. Бобров представился, и женщина приветливо протянула руку лодочкой.
– Валентина Борисовна я, Чистовская. Сестра-хозяйка здесь…
– А остальные где же?
– А кого вы имеете в виду? Персонал, да? Бобров утвердительно кивнул.
– А чего им тут делать? Лес охранять? Его и так никто не украдёт. Вот раньше, когда Елена Алексеевна работала, у нас отдыхающие были. А сейчас – полное затишье. Работа на огородах, в поле пошла – тут не до отдыха… Так, значит, вы наш новый председатель?
– Совершенно верно, Валентина Борисовна.
– Интересно получается. Егор-то Васильевич здесь частым гостем был, а теперь мы председателя и в лицо не знаем. Выходит, правильную политику Андропов повёл…
– Какую политику?
– Как какую? На укрепление дисциплины! Раньше кто только с Егором Васильевичем сюда не приезжал! И в бане парились, и в озере купались, отдыхали, одним словом. А сейчас? Видать, круто начальство прижало…
Бобров рассмеялся.
– А если не начальство прижало, а просто желания нет в бане париться?
– Как это? – Женщина даже вздрогнула. – Да не поверю я, чтоб у человека такого желания не было. Эх, будь я государственным деятелем, я бы закон издала, чтоб каждого, кому до сорока, ежедневно задаром кормили, поили, холили. Пусть у людей морщин не будет, пусть жизни настоящей отведают.
– А кто же тогда работать станет? – улыбнулся Бобров. Сестра-хозяйка вздохнула.
– Ну да, вам, руководителям, всё работай да работай… А человек что, только для работы рождается? Он для жизни, для радости на свет белый появляется…
– Знаете, Валентина Борисовна, давайте-ка об этом в другой раз. Вы мне лучше скажите, где заведующая профилакторием?
– У нас после Елены Алексеевны эта должность свободна, а Валентина Петровна, старшая медсестра, которая обязанности исполняет, до трёх часов. Значит, уже домой уехала. И девчата с ней… Видела я, в два автобус отходил.
– Рабочий день, значит, кончился? – с усмешкой спросил Бобров.
– Ага, отпахали! – засмеялась Чистовская и вдруг посерьёзнела. – А что, неужели действительно некому отдыхать? Доярки вон все больные, прислали бы сюда…
– А коров кто доить будет? – дёрнул плечом Бобров и добавил: – Послушайте, а может, пока они отдохнут, ваших женщин на ферму взять? Пожалуй, действительно надо.
Круглое лицо сестры-хозяйки окаменело.
– Зря так шутите, товарищ председатель. Я вам вот что скажу: женщины наши теперь ферму за версту обходить будут. Они сладкой жизни вкусили…
Возвращаясь со Струительного, Бобров всю дорогу невольно вспоминал слова женщины о «сладкой жизни». Права во многом она, права – нет ничего тяжелее крестьянского труда, и любая другая служба воспринимается в сравнении с ним как отдых. У той же доярки рабочий день начинается в пять утра, когда ещё, как говорится, черти с углов не падают. А заканчивается? В семь-восемь вечера. Конечно, есть обеденный перерыв, но толку с него! Только на дорогу домой и обратно того часа хватает. Вот и выходит, что доярки бедные, как, прости Господи, собаки на цепи, всё время к чему-то привязаны. Рядом жизнь катится, а они её даже не замечают.
Так что же всё-таки делать с пансионатом? Закрыть? Это дело лёгкое. А обслуга? Права ведь сестра-хозяйка – эти люди больше в колхоз не пойдут…
Бобров ещё несколько раз ездил на базу, разговаривал с женщинами и однажды сказал на правлении:
– Давайте-ка продадим «Струительный» машиностроительному заводу. Ну а для персонала откроем швейный цех.
Бурной была реакция коллектива пансионата. Не скрывая злобы, одна из женщин, крикливая Дарья Петрикова, сказала напрямую.
– А мы жаловаться будем! Вы произвол учиняете… Мы, как члены профсоюза, тоже права на защиту имеем.
– Выходит, вы нам свою волю диктуете? – возмутился Дрёмов. – А на ферму кто пойдёт?
– На ферму? – усмехнулась Дарья. – Мы там уже были, теперь пусть другие идут.
Пришлось вмешаться Боброву:
– На ферме нам люди пока не нужны. Но если не займём женщин работой – разбегутся по районным конторам, и кто внакладе окажется? Опять же колхоз… А в швейном цехе они будут производить продукцию для торговли.
– Кто материю поставит? – буркнул Дрёмов.
– Райпромкомбинат. Шить они будут и спецодежду для колхозников, а вот деньги, которые от продажи базы получим, надо пустить на строительство жилья. Думаю, их вполне на новый посёлок и газопровод хватит.
– Выходит, – Иван с досадой глянул на председателя, – опять лёгкая жизнь для этого контингента? Ловко ты, товарищ Бобров, придумал.
– Ну, ловко, не ловко… – Бобров махнул рукой. – В общем, цех-то ещё организовать надо, так что, милые женщины, вы уж недельку-другую…
Но «персонал» назавтра в поле не вышел, и Иван прибежал к Боброву.
– Вот она, ваша либеральность к чему приводит! Бастуют бабы!
– Да и пусть бастуют, – засмеялся Бобров. – Не будем им за эти дни зарплату платить – и весь разговор.
– Ну это правильно, – вмиг повеселел бригадир.
В середине июля, как раз накануне уборки, Евгений Иванович поехал на свекловичное поле Степана Плахова. Бывал он здесь за последнее время не раз, обстановку знал хорошо и ехал сейчас только с одной целью – просто полюбоваться посевами.
Председатель походил по участку, вытащил один, самый крупный корень, прикинул на вес. Похоже, осенью можно будет получить поболе пятисот центнеров с гектара. Небывалый, можно сказать, урожай.
Бобров вспомнил, как ещё во времена Хрущёва в их колхозе была звеньевой Евдокия Барсукова. Так вот она получила тогда такой урожай с небольшой – в три гектара – площади. Боже ты мой, сколько шума было! Дусю избрали в Верховный Совет, наградили «Золотой Звездой», отвалили Государственную премию и – испортили человека. По селу в те годы ходила то ли быль, то ли анекдот, как Дуся звонила из Кремля и приказывала найти её «деда». Во-первых, московские телефонистки теряли голос, пока ухитрялись отыскать этот Богом забытый Осиновый Куст, а, во-вторых, «деду» Николаю, мужу Евдокии, которому едва миновало сорок пять, приходилось месить три километра грязи по темноте, чтобы добраться до телефона и услышать властный голос своей супруги, категорически требовавшей вовремя кормить десяток кур, которые были в их хозяйстве.
Рассказывали, что Николай после таких «переговоров» шлёпал в районную чайную и напивался там до чёртиков, забывая на несколько дней и свою супругу с царскими замашками, и тем более куриное воинство, к которому после кремлёвских звонков у него родилась ненависть. Наконец его, пьяного, грязного, заросшего рыжей жёсткой щетиной, районная милиция доставляла домой; там он приходил в себя, а потом, к приезду с очередной сессии разлюбезной супруги, брался за дела. Впрочем, до следующего запоя. Но Дуся быстро «сошла со сцены».