На мельнице
Шрифт:
– Послушай, ты! – прикрикнулъ Глоткинъ, – я уже теб разъ сказалъ, что если ты будешь много говорить, то я съ тобою поступлю, какъ слдуетъ! Понялъ?.. Ну, и уходи!
– Петръ Селиверстовичъ! – взмолился Иванъ, – прости Бога ради, если я что грубо сказалъ! Видитъ Богъ, какъ мн тяжело! Вдь свое добро теряешь, послднее, что по копейк сколачивалъ, какъ волъ подъяремный работалъ, работалъ и все на-ко, потерялъ!.. Петръ Селиверстовичъ, ужъ если вы хотите непременно – вмсто 300 рублей – пятьсотъ получить, то получайте отъ меня наличными 300 рублей, а двсти засчитывайте каждый годъ за стройку? А вотъ, у меня тутъ и счеты съ собой, сколько всего стоитъ!
– Отвяжись ты съ своими счетами! – крикнулъ Глоткинъ, – вотъ присталъ! Какое мн дло до твоихъ счетовъ? Ты воленъ былъ, сколько угодно тратить на ремонтъ! Мн какое дло?
– Не будетъ, значитъ, милости никакой? – мрачно спросилъ Иванъ.
Петръ Селиверстовичъ ничего не отвтилъ. Иванъ постоялъ немного, махнулъ рукой и вышелъ изъ кабинета.
На двор стояла его плохая телжонка съ запряженною въ ней рабочей Сивкой. Иванъ подошелъ къ телг, ухватился за обочину и тяжело, съ трудомъ, влзъ. Онъ самъ удивился, что съ нимъ сталось. Онъ былъ здоровый, сильный мужикъ и прежде бывало ухватится за обочину одной рукой, ногу поставитъ на стремянку, и ужъ – въ телг, а теперь – точно въ немъ лишній пудъ прибавился.
Онъ взялъ вожжи, – они валились изъ рукъ, а когда телга выхала въ поле, возжи упали въ ноги Ивана, и Сивка трусилъ рысцею, никмъ не понукаемый, по знакомой дорог. Дорога шла-то пустыремъ, то лсомъ, то полями съ высокой, колосившейся рожью.
Иванъ прислушивался къ шуму ржи и думалъ: «Вотъ хлбъ поспваетъ… Поспетъ – соберутъ, умолотятъ, на твою же мельницу свезутъ, и будешь ты молоть… для Петра Селиверстовича, и будетъ хлбъ у Петра Селиверстовича, а ты съ малыми дтьми будешь безъ хлба сидть, будешь голодать! А справедливость то гд, правда гд?» Иванъ халъ дальше, и тамъ шумла рожь, и тамъ т же думы были въ его голов, а тоска, какъ змя подколодная, заползала въ его душу…
VII.
Иванъ долго еще думалъ, что Петръ Селиверстовичъ обумится и не станеть его притснять. «Подъ злую руку попалъ! – разсуждалъ Иванъ, – ну, онъ, конечно, на меня и накинулся. Не можетъ того быть, чтобы онъ и вправду захотлъ меня такъ обидть, лишить всего.
Лто прошло, наступилъ сентябрь. Въ лсу и садахъ листья начали желтть, опадать. Отъ дождей да отъ втровъ Перемывка вздулась, низкіе берега затопила. На мельниц началась настоящая работа, съ утра до вечера возы подъзжаютъ, только работай!
За временемъ да за недосугомъ сталъ Иванъ понемногу забывать о разговор своемъ съ Глоткинымъ; работаетъ – знай, да залишнія деньги на уплату аренды откладываетъ. Только однажды видитъ изъ окна, подъзжаетъ къ мельниц на телг урядникъ съ какимъ-то человкомъ, съ виду похожимъ на купца. У Ивана сердце упало; догадался, что не къ добру этотъ пріздъ, однако вышелъ встртить гостей, вжливо поклонился.
– Ты, Иванъ Васильевичъ, поди догадываешься, зачмъ мы пріхали? – спрашиваетъ урядникъ.
– Нтъ, гд же мн знать! – отвчаетъ Иванъ.
– Ну, такъ вотъ знай! Вотъ господинъ Шестиперстовъ будетъ новый арендаторъ этой мельницы. Когда кончается срокъ твоей аренды?
Урядникъ раскрылъ кожаную суму, которая у него была при боку, порылся въ бумагахъ, посмотрлъ въ одну, и сказалъ:
– Пятаго октября!
– Да, пятаго! – подтвердилъ Иванъ.
– Ну, такъ вотъ пятаго числа октября господинъ Шестиперстовъ, новый арендаторъ, вступаетъ въ законное владніе этой мельницы, а ты къ этому времени долженъ удалиться и мельницу очистить! Слышишь?
– Слышу! – отвчалъ Иванъ, – такъ! Стало быть, вызжагь нужно?
– Стало быть!
– Къ пятому?
– Да вдь я теб сейчасъ сказалъ!
Иванъ взялся за голову. Что-то въ ней кружилось, стучало, и онъ не могъ сообразить, съ кмъ онъ говоритъ и чего отъ него хотятъ.
– А теперь, – продолжалъ урядникъ, – господинъ Шестиперстовъ желаютъ мельницу осмотрть…
– Что же, пускай осматриваетъ! – сказалъ Иванъ, придя немного въ себя, и повернулся отъ урядника.
– Постой! – крикнулъ урядникъ, – ты покажи господину Шестиперстову мельницу-то!
– Что же мн показывать! – отвчалъ Иванъ, – племянникъ у меня тамъ, – покажетъ!.. А мн что!
Онъ пришелъ въ свою горницу, легъ, въ чемъ былъ, на кровать и уткнулъ голову въ подушки. Слезы подступали къ глазамъ, обида къ сердцу. Онъ могъ каждую минуту заплакать, и ему стыдно было передъ самимъ собою, что онъ – здоровый, пожилой мужчина – и вдругъ можетъ плакать, какъ обиженный ребенокъ. А разв съ нимъ не поступили, какъ съ малымъ, неосмысленнымъ ребенкомъ, разв его не надули, какъ ребенка? Да еще глумятся, насмхаются!..
Дверь скрипнула, въ комнату вошла Анисья Ермолаевна и сла у окна.
– Что теб? – спросилъ Иванъ.
– Ничего! – отвчала та, – правда говорятъ, что насъ съ мельницы пріхали сгонять?
И, не ожидая отвта, тихо заплакала. Услыша, какъ плачетъ жена, Иванъ устыдился своихъ слезъ, всталъ съ кровати и подошелъ къ двери.
– Иванушка, такъ что же это будетъ? – сквозь слезы спросила жена, – неушто съ мельницы сгонятъ?
– Зачмъ гонять? Сами съдемъ!
– Да куда мы съдемъ-то, Иванушка?
– Куда-нибудь да съдемъ! Свтъ великъ! – отвчалъ Иванъ и вышелъ, хлопнувъ дверью.
Изъ дому онъ отправился въ сосднее село, верстъ за восемь, гд было волостное правленіе. Писаремъ въ правленіи былъ опытный, пожилой человкъ, занимавшійся раньше въ город разными судебными длами. Къ нему-то и направился Иванъ.
Уже вечерло, когда онъ подошелъ къ дому Игнатія Фомича. Самъ хозяинъ вышелъ къ нему навстрчу, усадилъ и разспросилъ, въ чемъ дло, и когда Иванъ разсказалъ, покачалъ головой.