Чтение онлайн

Крепко целую, твой сын Лев".

Солдатская треуголка. Штамп военной цензуры. Бумага в клеточку. Письмо начато чернилами, закончено карандашом.

"7 сентября 1943 года.

Здравствуйте, дорогие мама, дядя Коля и Надюша!

Давно не получал писем от вас и очень беспокоился. Ведь вы тоже живете в городе-фронте, а я от вас далеко. Тут сейчас в садах яблоки, груши, слива, солнце греет. Немец жег здесь деревни, угонял людей, но теперь он отступает, цепляясь за каждый населенный пункт, но все же отступает. Это летом, а что будет зимой?..

9 сентября 43 года.

Доканчиваю письмо на поле боя. Ночью здесь был жестокий бой. И нам пришлось поползать порядком под разрывы его "ивана". Но и наша "катюша" дает жизни немцам.

Вообще, народу у немца мало, он пускается на разные хитрости. Один или два танка показываются по фронту в разных местах. Вообще живем пока, не унываем. Ну а сегодня радостная весть о капитуляции Италии.

Мама, фото твое я получил, часто смотрю на него -- когда я смогу тебя увидеть? Мы не выделись с тобой уже два года, мама...

Как живет Ленинград? Как дядя Коля? Поздравляю его с орденом. У меня наград пока нет, но надеюсь, что будут.

Крепко целую, ваш сын и брат Лев".

Все. Больше писем от Льва не приходило. Он погиб при форсировании Днепра, в сорок третьем. Разрывная пуля попала ему в сердце, пробив фотографию матери в кармане гимнастерки.

После войны приезжал его фронтовой товарищ и рассказывал, как уже на правом берегу Лев первым ворвался в фашистский дот с автоматом и перебил весь расчет. Раненый немец успел нажать на курок...

Я помню, как незадолго до смерти мать собиралась ехать на могилу Льва и называла село Ромашки, возле которого он пошел в свой последний бой. Я ходил за ней хвостом и просил взять меня, взять обязательно, но что-то расстроилось, и мать отложила поездку до следующего лета...

Только фотографии и шесть писем остались от Льва -- моего старшего брата, с которым мы никогда не виделись.

И чувство вины, обострившееся в последние годы, за то, что до сих пор не съездил к нему на могилу, не разыскал, отговариваясь перед самими собой то заботами и неотложными делами, то отсутствием времени и денег.

...Сейчас я уже вдвое старше Льва -- ему так и осталось восемнадцать, но, глядя на старую фотографию, я вспоминаю, как стоял перед ней, пристыженный матерью за озорство, и вновь чувствую себя мальчишкой с застланными пеленой глазами.

Бронислав.

После того как погиб Лев, он стал старшим сыном в семье.

В той же шкатулке хранятся его детский дневник, четыре письма, одна записка и два свидетельства: о рождении 1928 года и смерти -- 1950-го. И пачка истертых листков со стихами.

В книжном шкафу стоят несколько книг с его пометками на полях: Маркс, Ленин, история Древнего Рима... Есть книги на английском и французском.

В ящике моего письменного стола лежат его курсантские нашивки и кожаный ремень с якорем -- иногда я достаю их и разглядываю. Желтая пряжка покорежена взрывом, на коже -- темные пятна...

Мать рассказывала, что в больнице, придя ненадолго в сознание, Бронислав попросил врачей: "Делайте со мной что хотите -- я не пикну. Мне надо выжить. Я у матери старший..."

Я не помню брата -- когда он погиб, мне не исполнилось и года. Но мне кажется, что я хорошо знал его...

Высокий, подтянутый, в форме курсанта ВАМУ -- Высшего арктического морского училища, -- он идет через наш двор на 2-й Советской улице и улыбается подростку-брату, который радостно высунулся в открытое окно квартиры. Местная шпана завистливо поглядывает на белые перчатки и голубой гюйс курсанта. Вот в его сторону летит огрызок соленого огурца и, подпрыгнув на асфальте, задевает отутюженную брючину. Шпана хохочет.

Их пятеро -- они дымят папиросами и по ночам играют на чердаке в карты и пьют водку.

Броня не спеша подходит к ним и интересуется, кто бросил огурец. "Ты?" -- он смотрит на веснушчатого малого, прихлебателя на побегушках. Тот с усмешечкой мотает головой. "Ты?" -- брат поворачивает лицо к следующему. "Нет", -- глумливо смеется тот. "Ты?" -- "Нет, гражданин начальник..." Остается последний -- невозмутимо-наглый Пончик, с белым кашне под пиджаком. "Значит, ты, -- брат снимает с его головы кепку и смахивает ею огуречный рассол с брючины.
– - Больше так не делай".

Еще секунда, и брату несдобровать -- шпана уже пришла в себя и готова наказать флотского фраера, но в нашей парадной стукает дверь, и овчарка Джуль с рычанием летит на помощь хозяину. За ней бежит Феликс. "Атас!" -веснушчатый замечает собаку, и пятерка, матерясь, разбегается.

"Сидеть!" -- командует Джулю брат, и тот, урча и скаля зубы, неохотно прерывает погоню и, подойдя к нему, садится у левой ноги. Броня успокаивающе обнимает за плечо Феликса, который недавно вернулся с завода -- пахнущий железом и керосином, и зовет пса: "Джуль, пошли! Рядом!"

Бронислав был отменным спортсменом или, как тогда говорили, физкультурником. Он бегал на коньках и лыжах, выжимал по утрам гири, купался до поздней осени, крутил на турнике "солнышко" и мог стрункой вытягиваться меж двух табуреток, опираясь на них лишь пятками и затылком.

Приходя в увольнение домой, он шел в детскую комнату, и, не снимая белых перчаток, выборочно проверял чистоту уборки: проводил пальцем по верху шкафа, подоконнику или по перекладине между ножками стульев. Младшие замирали и следили, как брат оценивающе взглядывает на перчатку и хмыкает. "Молодцы..." -- снисходительно говорит он, если перчатка остается белой; и все сразу веселеют и пытаются ластиться к старшему. "Что это такое?
– Бронислав показывает Феликсу посеревшие пальцы перчатки и дает ему воспитательный подзатыльник.
– - Кто здесь живет? Свиньи?..
– - Он разворачивается и идет в комнату к родителям.
– - Через десять минут зайду..."