Чтение онлайн

Феликс, как утверждали очевидцы, вел себя на этих комиссиях дерзко и непочтительно.

Что произошло у них с Лилей, никому не известно, но в тот год Феликс вдруг замкнулся и стал жить на недостроенной даче, встречая нас за столом, заваленным бумагами.

Сестры пытались улыбаться Феликсу, но улыбки получались нервные и холодные. "Что-то наш старший задурил, -- подбирались они к разговору.
– Задурил..." Феликс отодвигал кресло, потягивался, глядя в высокий потолок, и начинал приводить себя в порядок: брился, влезал в джинсы, надевал свежую рубашку и с улыбкой выходил на кухню.

– - Я хозяин своей жизни!
– - Он протирал подбородок одеколоном и бодро оглядывал себя в зеркало, словно собирался на танцы.
– - Как захочу, так ей и распоряжусь. Так что не надо петь мне песен...-- он подмигивал Молодцову.
– Правильно, Саня?..

Саня улыбался с грустными глазами и шел в свою комнату, где на гвоздях висела рабочая одежда. Иногда они ходили прогуляться на пару, и сестры беспокойно качали головами и шептались.

Зима в тот год стояла лютая, скрипучая, и Феликс возвращался вечерами с работы, входил в темный остывающий дом, разводил огонь и готовил себе кофе, чтобы посидеть за бумагами.

Я приезжал к нему несколько раз, он молча жал мне руку, пропускал вперед и шел за мной, плотно закрывая двери. Мы вели неспешные разговоры. Говорил в основном он.

– - Нет, все-таки ты неправильно живешь...
– - Феликс поднимался с новой упругой тахты и включал переносной телевизор. Я видел, что ему приятно принимать меня в уютной комнате с книгами, глобусом, столиком на колесиках и привезенными из венгерской командировки магнитофоном и кофемолкой. То ли Феликс надеялся вернуться к Лиле, то ли не имел времени заехать к ней, но весь его гардероб умещался на двух плечиках, повешенных у двери, и от этого просторная гостиная, обитая смуглой, как кожа метиса, вагонкой (мы травили ее морилкой), походила на мастерскую свободного философа, где страдают в одиночестве, но радуются сообща.
– - Да, я вчера думал о тебе. Все-таки ты неправильно живешь, -- Феликс прищуривал глаза и смотрел за окно, на заснеженный участок.
– - Тебе надо составить замысел жизни. Писать так писать, а не пописывать. Бросить, например, все к черту, запереться на три месяца и написать повесть. Или роман. И дневник ежедневно веди, не лодырничай. А то статьи, рассказики... Брось ты эти компании -- Гарик из консерватории, Марик из обсерватории...

Я говорил, что уже давно не хожу ни в какие компании, и Феликс закуривал новую сигарету и щурился в бесконечность:

– - Все равно... Тебе надо упереться и вкалывать, а вы привыкли щадить себя. Нет, неправильно ты живешь...

И мне было жаль брата: я почему-то думал, что неправильно живет он, а не я; но сказать не решался.

К Лиле он так и не вернулся.

После внезапной смерти Феликса его лаборатория распалась.

Новый начальник никого не называл вредителями и болванами, не беспокоил ночными телефонными звонками, с сотрудниками был вежлив, но работать вдруг стало неинтересно, и многие уволились.

Те, кто остался, добились, чтобы последний прибор Феликса был назван его именем.

Я видел этот аккуратный приборчик на двух выставках, и мне было приятно и горько прочесть на нем нашу с Феликсом фамилию. Прибор запатентован в нескольких странах, и уже после смерти Феликса на его имя пришло несколько восторженных писем от его зарубежных коллег. На письма ответили мы с Лилей. Феликс все-таки утер нос японцам.

Я сижу в предбаннике и смотрю, как ветер кружит листву.

Сестры и Лиля приезжают на дачу редко, и многие завидуют мне -- во! считай, весь дом твой! Живи да радуйся...

Иногда я хожу по пустому дому, останавливаюсь возле старой дверной коробки с нашими густыми засечками -- мы врезали ее в дверь детской комнаты и покрыли лаком, трогаю дерево рукой и иду в комнату Феликса. Я сажусь на его кресло и вглядываюсь в лицо брата на большой фотографии. "Я вчера думал о тебе..."

Ветер кружит листву и сыплет ее на землю.

Наш старый домик остался только на фотографиях. Их несколько, и на каждой из них -- лишь часть нашей семьи. Время не собрало нас вместе: есть Бронислав и Саша, но нет меня; есть я, но уже нет старших. Но домик есть на всех. Мы стоим возле матери и отца и смотрим в объектив. За нашими спинами -- домик...

Говорят, душа человека жива до той поры, пока о нем хотькто-нибудь помнит. И хочется верить, что это так. Я часто вспоминаю отца, мать, старших братьев и рассказываю о них сыну. Он хмурит брови и внимательно слушает. Хочется верить...

Зеленогорск, 1987-2001 г.

х х х х х