Чтение онлайн

Ответ донесся из коридора – самоуверенный, словно самоочевидный:

– Это ты будешь МОИМ ассистентом!

Назавтра Давид отвез Филипа к физиотерапевту. Поездка туда и обратно заняла целый день; через несколько лет, давая интервью, Филип расскажет, как Давид весь остаток сезона таскал его к врачу раз в неделю. «Мой лучший тренер! Он спас мою карьеру!» Физиотерапевт работал на один из крупнейших хоккейных клубов страны, и на следующий год Филипа взяли туда. В том же году Давида пригласили туда тренером.

Элизабет Цаккель тоже будет претендовать на эту должность, но ее туда не возьмут.

Всегда справедливость. И всегда несправедливость.

Поздно вечером в дверь Давида позвонили. Открыла его беременная подруга. На пороге стоял Беньи.

Когда Давид спустился в прихожую, у него перехватило дыхание. Все взросление этого мальчика пронеслось перед глазами: Беньи и Кевин, лучшие друзья, дикарь и гений. Как же Давид любил их обоих. Почувствует ли он себя еще хоть раз в жизни тем тренером, что работал с ними?

– Входи! – пригласил счастливый Давид, но Беньи покачал головой.

Ему уже восемнадцать. Мужчина. Когда они с Кевином были детьми, Давид мотивировал их тысячью мелких приемов, но самым действенным было дать им поносить часы. Эти часы Давид унаследовал от отца, мальчишки их обожали, и когда один из них особо отличался на тренировке или в игре, то получал их во временное владение. И вот теперь Беньи протягивал эти часы Давиду:

– Отдай своему малышу. Мне они не очень подходят.

Весной, когда Давид покинул «Бьорнстад-Хоккей», он видел, как Беньи целуется с другим юношей. Как много тренер хотел ему тогда сказать и как мало нашел слов. Поэтому просто оставил отцовские часы на надгробии отца Беньи, вместе с шайбой, на которой написал: «По-прежнему самый смелый чувак».

– Я… – прошептал Давид, но не смог продолжать.

Беньи вложил часы ему в ладонь, Давид с такой силой впился в их металл, что девушка заплакала.

– У меня остается шайба, мне хватит, – сказал Беньи.

Давиду захотелось обнять его. Странное дело – оказывается, можно забыть, как обнимать другого.

– Через что тебе пришлось пройти… – искренне прошептал он.

Беньи прикусил щеки.

– Ты мой лучший коуч, – так же искренне ответил он.

«Коуч». Не «человек», не «друг». Просто «коуч». Боль от этого слова никогда не утихнет в душе Давида.

– В любой моей команде для тебя всегда найдется свитер с номером шестнадцать… – пообещал Давид.

Но он знал ответ Беньи еще до того, как тот ответил:

– У меня всего одна команда.

В следующий миг юноша исчез в темноте. Как обычно.

Через пару дней «Бьорнстад» играл свой второй матч. Тоже на чужой территории, но зеленые свитера и черные куртки поехали за командой, и во время матча звучало то же упрямое скандирование: «Не прогнетесь вы – не прогнемся мы! Не прогнетесь вы – не прогнемся мы! Не прогнетесь вы – не прогнемся мы!»

«Бьорнстад» победил со счетом 5:0. Амат носился вихрем, Бубу дрался так, будто это последний матч его жизни, Беньи был лучшим на льду. Ближе к концу матча Видар чуть не подрался с хоккеистом из команды-противника; Беньи примчался к месту инцидента и вцепился во вратаря.

– За драку тебя выдворят с поля! А ты нужен нам здесь!

– Этот гондон еще варежку разевает! – орал Видар, указывая на противника.

– А что он сказал?

– Что ты пидор!

Беньи долго смотрел на него.

– Я и есть пидор.

Видар зло стукнул себя в медведя на груди:

– Но ты же НАШ пидор!

Беньи грустно вздохнул, глядя на лед. Более странного комплимента он в жизни не слышал.

– Может, просто продолжим игру? – попросил он.

– Угу, – буркнул Видар.

И они продолжили игру. Беньи забил две шайбы. Видар не пропустил ни одной. Когда Беньи тем вечером пришел в «Шкуру», на стойке его ждало пиво. Он стал пить; Видар и Теему пили, стоя рядом с ним. Они сделали этот вечер почти обычным. Может, когда-нибудь все действительно станет как обычно.

Мы, бьорнстадцы, хороним дорогих нам людей под самыми красивыми деревьями. Мы скорбим молча, мы говорим друг с другом тихо, и часто нам кажется, что легче сделать что-нибудь, чем что-нибудь сказать. Может быть, потому, что здесь живут и хорошие люди, и плохие, причем разницу между теми и другими заметить не так-то просто. Может, потому, что мы порой одновременно и те и другие.

Бубу пытался повязать галстук, ему это никогда не удавалось – вечно выходило то длинно, то коротко. Одна из попыток вышла совсем уж несусветной, сестры рассмеялись. Подумать только – он сумел рассмешить их в такой день. Анн-Катрин гордилась бы им.

Какие они все разные, трое ее детей, удивлялся Бубу. Родные брат и сестры, те же гены; все четверо выросли в одном доме. И все же они совершенно не похожи друг на друга. Интересно, размышлял Бубу, мама тоже так считала или просто видела в каждом из детей себя. Сколько вопросов Бубу ей не задал! В каком-то смысле смерть действует на нас, как телефонный звонок: мы кладем трубку – и через секунду понимаем, о чем забыли сказать. А там, на другом конце, остался лишь автоответчик, заполненный воспоминаниями, и обрывки голоса звучат все слабее, все тише.

Вошел Хряк и попытался помочь Бубу с галстуком, но получилось не лучше. Когда семья собиралась на чьи-нибудь похороны, галстуки и мужу, и сыну всегда повязывала Анн-Катрин. В конце концов Бубу повязал галстук на голову, как ленту, и сестрички расхохотались. Поэтому Бубу так и отправился на похороны.

Священник что-то говорил, но никто из них не слышал, что именно; они сидели впереди, сбившись как можно теснее. Анн-Катрин всегда нравилось, что ее семья – как стая, в которой все стараются согреть друг друга; она говаривала: «Дом побольше? Зачем он нам? Мы все равно собираемся в одной комнате!»