Моя
Шрифт:
Дрожащей рукой откидываю снежно-белые волосы с её лба — вижу в её лице Хлою. Мою прекрасную, сладкую малышку.
Если бы я мог вернуться назад — сколько бы изменил. Для начала — проводил бы больше времени с дочерью, любил её, щипал за щёчки, заставлял смеяться. Держал за руку.
Кладу руку на ноющее сердце.
Если бы я мог вернуться — давил бы на полицию сильнее, чтобы они продолжили расследование после того, как признали несчастный случай. Работал бы усерднее над собственным расследованием. Не сдался бы.
Хлои у меня больше нет — но у меня есть её мать, женщина, которой я стольким обязан. Женщина, которую я поклялся не бросать. Не сейчас.
— Я здесь ради тебя, — репетирую я. — Я буду рядом. Ты не одна, Валери.
Дверь открывается — входит медсестра. Я быстро выпрямляюсь, шмыгаю носом и беру себя в руки. Её зовут Марша. Прямая, компетентная, безэмоциональная. Единственный персонал здесь, кого я не хочу ударить по лицу.
Я отхожу в сторону, пока Марша проверяет жизненные показатели Валери.
— Доктор говорил вам о бреде вашей жены?
— Да. Ну… нет — только что он был. Я слышал, как она бормочет, но не разобрал. Почему? Что конкретно происходит?
Марша поправляет подушку Валери.
— Она постоянно зовёт дочь. — Она выпрямляется и смотрит на меня. — Сочувствую вашей потере — кажется, я ещё не говорила.
— Спасибо.
Медсестра кивает и продолжает.
— Когда она не плачет по ней — кажется, ругается на кого-то.
По спине пробегает холодок.
— Простите — что? Ругается?
— Да. Зло.
Я хмурюсь. Валери читала отчёт судмедэксперта о Хлое и знает про отрезанную прядь — но приняла версию офицера, что Хлоя, скорее всего, сделала это сама, как делала много раз до того. Валери не пришла к тому же выводу, что я — что кто-то убил нашу дочь и отрезанная прядь была посланием.
— На кого она ругалась? Называла конкретное имя?
— Нет, но чтобы было ясно — у меня не создалось впечатления, что она обращается к кому-то конкретному. Просто… будто спрашивает у вселенной, почему это случилось. В любом случае — говорю вам это, чтобы вы не волновались, если это будет дома. Это очень распространено. Она на большом количестве медикаментов — пройдёт время, пока всё устаканится.
Я киваю и благодарю её — но чувство тревоги заползает в живот как предупреждение, тяжёлое предчувствие чего-то грядущего.
Когда Марша уходит — я снова заправляю простыню вокруг той проклятой ноги, которая всё время выскальзывает, и поворачиваюсь к окну.
И снова — и навсегда — думаю о Сабине.
Я всё равно тебя люблю…
О том, как она должна была себя чувствовать, узнав, что я собирался обменять её на Валери. Как она должна была себя чувствовать, поняв, что у нас с Валери было больше истории, чем я признавал.
Я всё равно тебя люблю…
Внезапно меня тошнит. Я бросаюсь в ванную и несколько раз сглатываю — но ничего не выходит.
Проглатываю слюну, возвращаюсь в палату и начинаю ходить — чтобы отвлечься от ощущения смерти внутри, которое стало моим естественным состоянием с тех пор, как умерла Сабина.
В два часа ночи ноги больше не выдерживают очередного поворота в этой проклятой комнате, а мысли — очередного пережёвывания своих ошибок.
Вместо того чтобы снова и снова прокручивать каждое слово Сабины — решаю сделать то, что она советовала: тебе нужен дневник. Записывай свои чувства. Никто не обязан это читать — это просто выход.
Беру блокнот из сумки, ручку из бокового кармана и падаю на самый жёсткий в мире диван. Беру чёрный свитшот, прижимаю к носу, вдыхаю — потом кладу на колени.
Сделав ещё один глубокий вдох — начинаю писать письмо Сабине. Первое из многих, которых, боюсь, будет очень много в ближайшие месяцы.
Дорогая Бабочка,
Моё сердце болит по тебе. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду.
Когда я закрываю глаза — вижу твоё лицо, слышу тебя, чувствую твой запах — ты навсегда отпечаталась на моей душе.
Но я не могу тебя видеть.
Я не могу тебя слышать.
Я не могу тебя чувствовать.
Я не могу тебя коснуться.
Отсутствие тебя ощущается в пустоте моей души. В смерти, которая теперь живёт в моём теле, в ничто, ставшем такой же частью меня, как бьющееся сердце, в дыре, которая образовалась во мне в тот миг, когда ты ушла.
В миг, когда я подвёл тебя.
В миг, когда я подвёл себя.
В миг, когда я умер внутри…
— Астор.
Я вздрагиваю от голоса Валери. Взгляд отрывается от блокнота — я понимаю, что плачу.
Закрываю блокнот и вскакиваю, быстро вытирая щёки тыльной стороной ладони.
— Да? — Подбегаю к ней. — Тебе плохо?
Валери медленно поворачивает голову. Она смотрит на меня — но взгляд не сфокусирован. Будто смотрит сквозь меня. И всё же у меня больное чувство — она знает.
— Кто она была? — шепчет она.
Она знает.
Что сказать? Её звали Сабина. Она была моей прекрасной бабочкой.
— Кто она была? — снова шепчет Валери.
Моя любовь.
Мой свет.
Мой смысл дышать.
Моя прекрасная бабочка.
Моё всё.
— Никто, Валери. — Больше нет. — Спи.
Шестьдесят девять
Астор
Три часа ночи, когда дверь палаты тихо скрипит. Я сижу на диване — локти на коленях, смотрю, как дышит Валери.
Это Киллиан.
Я быстро прикладываю палец к губам — не хочу её разбудить.
Он кивает и дёргает подбородком в сторону коридора.
Тихо выхожу.