Чтение онлайн

Единственное, чего Влад не мог понять: на каком основании питерцы называют свои летние ночи белыми. Как человек, побывавший за Полярным кругом и видевший настоящие белые ночи с ослепительным незакатным солнцем, он был немного разочарован серой мешковиной, что с вечера до утра нависала над Северной Пальмирой. Романтики в этой туманной полумгле он не находил. А вот питерцы упорно находили. Или просто прикидывались, что находят.

Куда больше ему нравились здешние зори – особенно утренняя, когда солнце, обдирая бока, выцарапывалось из нагромождения кровель и антенн и облегчённо разбрызгивалось на небосводе. Муть исчезала, становилось светло, свободно и радостно.

В одно из таких утр Влад добрался на метро до Маяковки и, выйдя на площадь Восстания, раздумывал, куда бы отсюда направиться.

Перед ним открывались два одинаково заманчивых маршрута: можно было скользнуть в широкий рукав Лиговки, а можно было ввинтиться в ещё жидкую, не спрессовавшуюся толпу на Невском. Поскольку определённые цели и задачи отсутствовали, сделать выбор было и легко и трудно.

Возле круглого здания станции метрополитена разношёрстными облачками кучковался народ. Три девахи в юбчонках-мини, пискливо хихикая, грызли мороженое. Тинейджер с ирокезом цвета индиго флегматично подпирал стену, которая словно бы лежала на его щуплых плечах, – то ли ждал кого, то ли просто убивал время, разглядывая площадь. В инвалидном кресле сидел угрюмый парень, облачённый в пятнистый камуфляж. У его ног лежал краповый берет. Молодая парочка на краю тротуара шушукалась под шелест шин, причём в одном ухе у девушки торчал наушник «хэндс-фри», а по груди вился чёрный проводок. Невдалеке, под светофором, басовито переговаривались двое плечистых молодцев в косухах.

Влад, повинуясь профессиональной привычке художника, окинул взглядом статичных и потому доступных для детального рассматривания людей, не обнаружил в их обликах ничего примечательного, зевнул и собрался было направить стопы к устью Невского проспекта, но что-то заставило его обернуться. Станция метрополитена выплёвывала из себя всё новые и новые порции людей, которые из пассажиров превращались в прохожих, и вот, с новым плевком, на площадь вынесло странную личность непонятного пола, одетую в оранжевую хламиду. Личность отделилась от людского потока, с отстранённым выражением на лице приблизилась к Владу, засим вынула из недр хламиды маленький предмет, напоминавший свисток, и приложила его к губам. Послышался громкий звук, похожий на кряканье, издаваемое охотничьим манком. Личность исторгла этот звук четырежды, после чего зашагала к пешеходному переходу.

Далее случилось и вовсе необычное. Девахи в мини, не прекращая грызть мороженое и хихикать, тронулись с места в том же направлении, что и крякающий незнакомец. Следом за ними пошёл отлепившийся от стены тинейджер с ирокезом. К нему присоединились плечистые молодцы в косухах. Юная парочка перестала шушукаться и расположилась за плечистыми. Не доходя шагов пяти до «зебры», все они выстроились гуськом, в затылок друг другу. У перехода образовалась очередь, как будто эти люди разом вспомнили о важных делах и поспешили через улицу к Московскому вокзалу. На светофоре зажёгся зелёный. Личность в хламиде, не обращая внимания на тех, кто стоял у неё за спиной, пересекла проезжую часть и размеренной походкой пустилась вдоль вокзала. Очередь засеменила вслед. Инвалид в камуфляже нагнулся, положил себе на колени берет со скомканными дензнаками и решительно катнул свою коляску в сторону перехода. Минута – и он оказался в хвосте вереницы.

Влад протёр глаза, стараясь прогнать наваждение, но оно всё разрасталось и разрасталось. Из-за здания метро, из закоулков, с других концов площади к личности в оранжевой хламиде стекались люди. Их набралось сначала десять, потом двадцать, потом больше. К их цепочке пристыковывались некоторые из тех, кто только что вышел из метро. Влад вытянул шею, пытаясь рассмотреть лица участников стихийного шествия. Он ожидал увидеть гневно сжатые губы (вдруг какая-нибудь протестная акция?) или даже каменные гримасы киношных зомби, но лица оставались самыми обыкновенными: весёлыми, грустными, беззаботными, задумчивыми – в общем и целом нормальными. Влад готов был присягнуть, что удивительные ходоки пребывали в своём уме, и вместе с тем казалось, что всё происходящее, будучи для них совершенно естественным, не имеет никакого смысла.

Влад тряхнул головой. И не он один. Вышедший из метро пожилой гражданин застыл на переходе и, пялясь на процессию, уже два раза пропустил зелёный сигнал светофора. Кадык гражданина крупно вздрагивал. Шедшая навстречу оранжевой личности старушка с допотопной кошёлкой отскочила и, размашисто крестясь, шмыгнула в вокзал. Личность между тем прошествовала вдоль длинного фасада и свернула за угол. Следовавшая за ней вереница остановилась и вдруг рассыпалась так же быстро, как и образовалась. Все разошлись в разные стороны. Девахи с мороженым скрылись в вокзале, индиговый тинейджер с ленцой побрёл на Лиговку, молодцы в косухах и инвалид в кресле вернулись к станции метро. Инвалид бодро зарулил на свою прежнюю стоянку и, как ни в чём не бывало, спросил у остолбеневшего Влада:

– Братан, закурить не будет?

Если вы жили в советском Ленинграде или в постсоветском Петербурге на улице Белградской, что расположена в непосредственной близости от железной дороги, то нервы у вас либо основательно расстроены, либо, наоборот, закалены до такой степени, что вам нипочём ни артобстрел, ни атомная бомбардировка. Поезда, снующие вдоль жилых домов, производят шум, превышающий предельно допустимые децибельные нормы раз эдак… во много. Вдобавок они производят сотрясение, от которого дрожат оконные стёкла и качаются люстры.

Впрочем, не напрасно говорят, что человек способен привыкнуть ко всему. Джим Юровских жил на Белградской с самого рождения и буквально пропитался шумом и тряской.

Они стали для него естественным жизненным фоном. Сам он любил говорить, что атмосфера «железнодорожного» дома готовила его к выживанию в суровых условиях мегаполиса, где на улицах надо орать, чтобы перекричать рёв тысяч автомобилей, и где ежедневно часами приходится изображать пляску святого Витта в автобусах-троллейбусах-трамваях-метро, чтобы в нужное время поспеть в нужное место.

Гостям, особенно впервые попавшим в его квартиру с видом на закопчённые рельсы, было не слишком комфортно. Однако тип, которого притащил сегодня Санчес, даже бровью не повёл, когда под окнами взбесившимся мастодонтом проревела электричка и хрустальные лепестки плафона под потолком жалобно затренькали. Тип вольготно расселся в кресле и выжидающе глядел на Джима.

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Хрофт, – мрачно ответил тип и пошарил рукой рядом, устраивая поудобнее висевшие на боку ножны.

– Хрофт? Пусть будет Хрофт. – Хозяин квартиры ткнул себя пальцем в нос, поправляя сползшие очки. – А меня Джим.

– Пусть будет Джим, – согласился Хрофт, мысленно одобрив удачную кликуху.

– Что привело вас, друг мой, в эту скромную обитель? – вопросил Джим.

– Он тебе разве не сказал? – Хрофт кивнул на Санчеса.

– Чел интересовался мобом, – ответил Санчес.

– Мобом? – Джим в задумчивости прошёлся по комнате. – Моб – это хо…

Тут за пределами дома загремело, и речь хозяина провалилась в этот гром, как неосторожный зевака в канализационный люк. Когда электричка пронеслась и уволокла за собой звуковой шлейф, до Хрофта донёсся обрывок заключительной фразы Джима: