Мобберы
Шрифт:
– А вдруг она не догадывалась, о чём в нём говорится?
Профессор расплылся в улыбке:
– Насколько мне известно, княгиня Волконская никогда не совершала необдуманных поступков. Доверяя тайну свитка Веневитинову, а потом Пушкину, она знала, что делает. И Дмитрий Владимирович, и Александр Сергеевич, найди они это писание, получали возможность призвать под свои знамёна тысячи фрондёров, и николаевскую Россию могло ждать потрясение похуже того, которое устроили декабристы.
Синьор Тотти придал свитку прежнюю форму кожаного рулета и положил в коробочку.
– Что мы будем с ним делать? – спросил Хрофт.
– А что делать? – сказал Джим, приунывший оттого, что все их усилия были потрачены впустую. – Сейчас эти пароли никакой угрозы не представляют. Отдать их профессору для музея – и дело с концом.
Итальянец не верил своему счастью – даже тонзура его забликовала, как начищенный евроцент.
– Русские – самая добрая нация в мире, – проинформировал профессора Хрофт, и во вздохе его прозвучало метагалактическое разочарование.
Как бы эпилог
Воскресным августовским вечером по Аничкову мосту шла девушка с каштановыми волосами. Шла себе и шла, держа в руке маленькую сумочку. На середине моста ей вздумалось достать из сумочки кошелёк и раскрыть его. Что и зачем она там искала, осталось неизвестным, но в результате неосмотрительного движения из кошелька под ноги девушке низринулся поток мелких монет: рублёвиков, пятидесятикопеечных, гривенников, пятаков… Растеряха присела и стала собирать свою рассыпанную казну.
Видевшие эту сцену прохожие только успели отвести от неё глаза, как спереди и сзади, под неукротимыми клодтовскими рысаками, зазвенело-зазвякало, как будто небесные хляби пролили на Фонтанку дождь из медно-никелевых кружочков. Трое-четверо… нет, пятеро… семеро… полторы дюжины молодых людей враз просыпали мелочь из кошельков, бумажников и просто из карманов. Монетки раскатились, подпрыгивая. Молодые люди бросились их собирать. Прохожие, чураясь чудаковатых раззяв, как чураются всего, что не поддаётся объяснению, бочком-бочком проходили мимо.
Рядом с девушкой-шатенкой свои монетки собирал вьюнош в больших очках, которые постоянно сползали с его тощей переносицы.
– Привет! – прошептал он, когда их головы оказались совсем близко. – Первостатейный сцен, правда?
– Правда, – ответила девушка так же тихо. – Я сама его придумала. «Каисса» – мой ник. Не знал?
– Нет. Я тут немного из игры выпал: Хрофту в обезьянник передачи носил да знакомых юристов подбивал, чтобы его от нар отмазать.
– А что с ним?
– Вышату избил, когда тому год условно дали… за взлом моей квартиры. Больше ничего припаять не сумели.
– Как не сумели? Он же человека убил! Там, во дворе на Кронверкском…
– Чем убил? Мазнёй своей? Несерьёзно… Пожурили немного и отпустили. Вот Хрофт и взбеленился. Чуть сам в тюрягу не загремел.
– Вот дурной…
– Где ты пропадала? Я звонил-звонил…
– В Финку на две недели ездила, там у меня симка другая была, поэтому и телефон молчал.
– Одна ездила?
– Нет, – ответила девушка, помедлив, – не одна. С Димой.
– Как у тебя с ним?
– Как выражается Хрофт, всё ок. Лучшего и желать нельзя.
– Что ж, рад за тебя. – Вьюнош подобрал последнюю монетку, поднялся, сунул руки в карманы шортов и, с ничего не выражавшим лицом, пошёл по мосту дальше.
Поднялась и девушка. Она на миг задержала взгляд на его сутуловатой спине, затем вспомнила о чём-то и двинулась в противоположном направлении. Как истые мобберы, они расстались, не попрощавшись. Словно и не знали друг друга.
Конец