Мобберы
Шрифт:
– Вот это другой коленкор! – Кругляш света лимонной нашлёпкой лег на кирпичи. – Поглядим, нет ли пустот. Посвети мне.
Джим передал фонарик Рите. Как фокусник извлекает кроликов из цилиндра, он извлёк из своего потрёпанного саквояжа ломик, кирку и молоток. Взвесил каждый предмет в руке, словно гадая, с какого лучше начать, взял молоток и принялся вершок за вершком обстукивать поверхность моста. «Тюк! Тюк! Тюк!» – вколачивалось в тишину.
Минуты волочились безмерно долго. Рита наполовину высунулась из-под моста и различила вдалеке двигавшиеся в ореолах электрических вспышек человеческие силуэты. Она перехватила молоток Джима, нацеленный для очередного удара.
– Замри!
Не выползая из-под моста, они вжались в росную траву. Люди с фонарями прошли в двух метрах от них. Кто-то наудачу полоснул спицей света по кирпичным опорам, потом уже издали долетел прокуренный голос:
– Никого нет, Семёныч! «Стучит, стучит…» В тыкве у тебя стучит! Перебрал вчера на именинах? Ладно, не разоряйся, знаю я тебя, алкаша…
Рита и Джим лежали не шевелясь. Затем терпение лопнуло и Джим с опаской приподнял голову. Парком властвовал покой. Джим снова стал постукивать молотком по кирпичам, но делал это уже совсем негромко. Над Царицыном взошла луна, она выпуталась из облаков и по-барски устремила на землю круглый зрак. Птицы высвистывали полуночный ноктюрн.
– Что-то есть! – Джим отшвырнул молоток и провёл по мосту рукой. – Здесь кладка совсем дрянная, кирпичи выпадают… Пожалуй, можно и так разобрать.
– Только не шуми.
Пока Рита стояла, а вернее, лежала на шухере, Джим разбирал кладку. Она оказалась такой хлипкой, что странно было, как ещё держалась. Кирпичи друг за другом падали в траву. Не прошло и пяти минут, как в подбрюшье моста, сбоку, в полуметре от земли, образовался вывал, куда спокойно мог пролезть человек. Рита заглянула в трапециевидный зев, там не видно было ни зги. Джим ляскнул переключателем фонарика, мазнул светом внутри открывшегося грота.
– Ничего не вижу. Лезем?
Риту обуял азарт первооткрывателя. Она отстранила Джима и, пачкаясь о кирпичи, протиснулась в вывал. Пространство внутри моста имело кубическую форму и напоминало тюремную камеру времён Торквемады. Под ногами у Риты оказался неровный, сложенный из булыжника пол. Она попробовала разогнуться и стукнулась о низкий потолок. Джим снаружи бросил в дыру пучок света, и Рита различила ступени, которые вели куда-то вниз, в земляной массив.
– Лезь сюда! – позвала она Джима. – Только не ударься, тут не развернуться…
Оставив саквояж с инструментами в траве, он примкнул к ней. Фонарик облизывал покрытые сколами стены.
– Спускаемся!
Лестница ходила ходуном. Из глубины несло сыростью и прелью. Джим с фонариком шёл впереди, освещая ступени. Их было немного – штук десять. Нижний конец лестницы упёрся в базальтовый пол диаметром метра в четыре. Джим ступил на него и обвёл фонариком вокруг себя.
– Где клады, там и трупы…
Рита проследила за его взглядом и вскрикнула. Под стеной круглой пещеры сидел скелет. Его челюсть выпала и валялась на полу, кости рук плетьми висели вдоль позвоночника. Джим отважно подошёл к нему, окатил с головы до ног световым потоком.
– Кандалы!
Запястья скелета были скованы железными кольцами, к которым крепились цепи, присоединённые, в свою очередь, к скобам, вбитым в стену. Ассоциация со средневековой темницей усиливалась всё больше, Рите стало не по себе.
– Пойдём отсюда! – с постыдной дрожью в голосе попросила она Джима.
Но совладать с его задором было непросто.
– Скелеты не кусаются, они своё отжили. Мы должны осмотреться, тут наверняка есть что-нибудь ещё.
Луч фонарика забегал по полу, стенам и своду. В пещере стоял выдолбленный из цельной глыбы саркофаг, прикрытый металлической крышкой. Больше не было ничего. Джим осветил крышку и воскликнул:
– Роза и крест!
Рита всё ещё смотрела на скелет.
– У него не хватает пальца!
На правой руке мертвеца недоставало трёх фаланг, составлявших безымянный палец. В тусклых отблесках Рита изучила пол пещеры-камеры и нашла одну фалангу рядом с выпавшей челюстью скелета, вторую – у себя под ногами, а третью – возле саркофага.
– Как они могли так рассыпаться?…
Скелет буравил её впалыми глазницами. Она отвернулась и стала вместе с Джимом смотреть на саркофаг. На его крышке, как и сказал Джим, были вытиснены розовый бутон и крест со скошенными перекладинами в виде литеры «Х». Эта гравировка напомнила ей о том, что она видела недавно.
– Брелок Калитвинцева!
– Клад здесь! – Джим похлопал рукой по саркофагу. – Или клад здесь, или я испанский лётчик.
Рита уже ни в чём не была уверена.
– Мы его не откроем. Крышка очень тяжёлая.
– Я схожу за ломиком, – сказал Джим. – Подожди.
– Не оставляй меня! – Ей пригрезилось, что скелет вот-вот оживёт, встанет и загремит цепями. – Я боюсь!
– Пошли вдвоём.
Рита вслушалась в себя и честно предупредила:
– Если мы выйдем, я больше не заставлю себя сюда спуститься.
Джим призадумался. Поставил фонарик на пол рефлектором кверху, чтобы свет падал на потолок. Поплевав на ладони, взялся за крышку. Тукающий комочек в груди у Риты сорвался с привязи и забарахтался, как пичуга, вырывающаяся из силков.
– Оставь! Нет там клада…
– Что же там? – спросил Джим, пыжась, как Сизиф, вкатывающий на гору неподъёмный валун.
– Тарантулы, скорпионы, скарабеи… не знаю!
– Наигралась в «Гробницу фараона»? – Джим поднатужился и сдвинул крышку в сторону, приоткрыв часть внутреннего пространства саркофага.
Прерывисто дыша, он наклонился, чтобы посмотреть, что там, в черноте, но оттуда высунулся кулак, обтянутый стальной рукавицей, и, как ядро в крепостные ворота, врезался ему в лицо.
Пещеру огласил сатанинский хохот. Рита зажала уши и упала в объятия скелета.
Похождения свободного художника
Покинув злополучный двор на Кронверкском проспекте, Влад добрался до своей комнатушки в медицинском общежитии, завалился на койку и долго глазел в потолок, размышляя над событиями, только что развернувшимися при его участии. Он был неглуп, уважал книгу куда больше компьютера (которого у него никогда и не было), а пару лет назад подсел на японистику: словно аппетитные ломти торта, проглатывал сочинения Акутагавы, Абэ, Мураками и, как образно говорил его челнинский кореш Роберт, залипал от их смысловой эксцентричности.