Чтение онлайн

Никогда не стоит оглядываться назад, даже если сердце побуждает к этому слишком сильно. За правым моим плечом всю жизнь стоит пустота, демона за левым я приручил.

Леди-мать обернулась на шум рейдерской партии, вкатывающейся во двор. И каково же стало у нее лицо, когда она увидела меня, облаченного в дублет покойного мужа!

Мы нашли младшую графиню Босуэлл в холле. Агнесс Хепберн, грациозная и хладнокровная, также вся в черном, как и свекровь, за исключением еле видной над воротом платья горловины сорочки, сидела в кресле возле камина — камина, теперь не содержащего огня — и глядела с огромным вниманием в тот пустой камин. На звук шагов она не шевельнулась, полная королевским презрением к смертным. И чуть вздрогнула только, когда Хоум окликнул ее. То был досадливый жест человека, отозванного от молитвы либо вырванного из сна. Но и не посмотрела на него, словно по звуку шагов понимая прежнюю докуку:

— Опять вы.

Алекс неловко поклонился. В присутствии Агнесс он терял ровно половину гонора, видеть такое было непривычно.

— Как поживают Кэт Стирлинг и ваши дочери?

— Насколько мне известно, неплохо. Но я хотел говорить не о них, но о нас.

— Лорд Хоум, — она отвела глаза от пустого камина и поглядела на него прямо, насмешливо. — Нет никаких «нас». И даст Бог, как можно дольше не будет.

— Чем я вам так немил, госпожа графиня?

— Немилы? — она отвернулась обратно к камину. — Не больше, чем любой другой, драгоценный лорд-казначей. Не меньше, чем любой другой.

Я не мог дольше переносить ее пустой взгляд, нецеремонно сдвинул широкоплечего Хоума и выступил вперед:

— Позвольте, кузен… Поговорите со мной, сестрица?

Тут только тень оживления показалась в ее лице, но скоро погасла:

— А, это вы, Джон. Да, конечно. Если угодно.

Уитсом воспользовался моментом, чтоб обсудить дело с леди-матерью без нашего присутствия, Хоум с неудовольствием отступил, мы остались одни. Ну, как одни… посреди огромного, опустевшего без всех умерших холла Хейлса, под знаменами с нашими гербами, меж сновавших через зал слуг и девчонок леди-матери. Агнесс смотрела на меня столь же пусто, как до того смотрела в камин, я не знал, с чего начать. Сказать ли: «мы продали вас, сестра, за место лорда-казначея и безопасность третьего графа?». Складка губ у нее была такая, словно она знала и так. Я глядел на родинку над верхней губой и понимал — пропадаю, даже теперь, когда большее, что я ощущал — сочувствие.

Невыносимо было видеть ее такой. Что с ней стало за несколько зимних месяцев? А я ведь помнил еще лесную фею, королеву из-под холма, взлетевшую в небо в руках моего брата…

О чем наиболее теплом я мог заговорить, чтоб снова пробудить ее к жизни? О ребенке, конечно. Хотя мне не было тогда ровно никакого дела до ребенка, разве что — как до идеи, которую следовало воплотить впоследствии.

— Как поживает наш граф?

— Спросите об этом вашу мать, милорд епископ.

Зря понадеялся на былую близость общения. Если я и научился говорить с рейдерами за эти два месяца, то навык говорить с женщиной — да еще с любимой женщиной — явно утратил. Она заметила мое смущение, ей тоже стало неловко:

— Я в бешенстве, — призналась без околичностей. — Я была там дважды. Вы знаете. И вот он… он совсем забыл меня. Мой сын! Кормилица ему ближе, чем я!

— Он еще мал и вспомнит.

— О да. Если ему разрешат. Ваши братья, ваш кузен Уитсом, ваш дед… вы сами! Кем вы растите его? Почему отнимаете у моей любви? Кто дал вам право?!

Ох, некстати она обратила ко мне упреки! Ко мне-то, единственному из нас сказавшему матери правду — их нельзя разлучать. Но прислушиваться к моим словам в нашей семье стали значительно позднее. Я вздохнул:

— Это право крови, Агнесс. Вы не сможете защитить его. Мы — сможем.

— От чего защитите? — она смотрела в упор. — От того, чтобы он вырос человеком? Рядом со мной — живым человеком, а не… А не одним из вас?

И снова в точку. И ответить нечем. Бьет без промаха, почище рейдеров Лиддесдейла.

— От завистливого соседского глаза. От ушлых младших кузенов. От неслучайной случайности, из каких состоит жизнь наследника, богатого по праву рождения. Вы правда не понимаете? Лорд Александр Хоум, который был здесь вот только что… Это может и не иметь значения, но… Он знает, где ребенок.

— Откуда?!

— Проследил. Вероятно, вы были неосторожны, сестрица.

Агнесс закрыла лицо руками. Сгорая от чувств самых противоречивых, неловко я прикоснулся к ее плечу:

— Не думаю, что стоит серьезно печалиться. Алекс никогда не был расчетливым подлецом… это первое. И второе, — я улыбнулся своим мыслям, — это же старый Джон! Не завидую я Хоуму, ежели он перейдет дорожку приору Сент-Эндрюса.

Знал ли я, насколько в точку попаду со своим пророчеством? Сказал ведь, не задумываясь, только чтобы утешить ее. Ну, хорошо, знал. Но, в конце концов, каждый сам кузнец своего счастья, и никто не заставлял Алекса связаться с легатом Форманом.

— Если есть хоть малейшая угроза благополучию Патрика со стороны этого человека…

— Ее нет. Пока есть мы — я, Уилл и Патрик. Да, и Патрик тоже, — в ответ на ее горький взгляд. — Однако Хоум просил вашей руки, сестрица.

— Я знаю, — и сказала то, что разрушило мои ожидания, но одновременно лишило необходимости сражаться с целым светом. — Значит, если он знает — у меня нет выбора. Я выйду за него. Вы ведь об этом хотите спросить? Не хочу. Но выйду.

Меня обожгло.

В мыслях моих еще роились безумные слова, высказанные Уоту: снять сан, бежать с ней от целого света, взять ее себе, жениться… но сейчас, вблизи Агнесс, я смотрел и думал: как я могу подвергнуть ее подобной жизни, бесчестью, позору, нищете? Что я могу ей дать? Ничего, ничего… В десять лет я искал того, что значит быть мужчиной. Быть мужчиной значит и то, чтобы защитить свою женщину. Даже если она не твоя. Защитить от самого себя в том числе. Мои горячечные планы разрушили бы ее жизнь, уже разрушенную однажды. Но больно было немыслимо. А чего я от нее ожидал, в самом деле? Она, как и сказал Уитсом, женщина умная. Единственная возможность, которая позволит сохранить не любовь ее (не было и нет этой любви, глупец), но дружбу — быть с ней откровенным. Честным.

Она продолжала:

— Да, я почти решилась. Но всякий раз, как вижу его, я… мне… я думаю: почему он выжил? Почему не стало Адама? За что?!

Чувства, подобные моим в точности.

— Грешно роптать на волю Божью, дорогая Агнесс.

Сколько раз я говорил страждущим то, во что не верил сам? Mea maxima culpa. Сколько раз я говорил страждущим то, что хотел бы услышать сам — услышать и прочувствовать?

— Или вы никогда не роптали?

Какой огненный, проницающий в самое сердце взгляд, зеленое пламя!

— Как же. Вместе с вами роптал, сестра. Мой грех.

И — о вас, сестра. О том, что вы не моя. Мой смертный, непростительный грех. И какой же сладкий вдобавок!

— Вот. Вы понимаете. Как же мне теперь принять его сердцем, этого человека?!

Мне опять нечего было ответить. Дорогой я изучил его довольно. Кузен не был подлецом, но и благородство, истинное благородство духа, было ему несвойственно. Он был ярок, этакий фазан. Он был скор на решение и никогда наперед не думал, чем закончится приключение — последующая эпопея с герцогом Олбани вполне это подтвердила. Он хотел всего и сразу, жадно жрал жизнь, но не мог насытиться. Типично для выживших. По правде, единственное, в чем и я мог его упрекнуть — почему он уцелел, почему Адама не стало? Мне нечего было ей ответить, поэтому и спросил прямо: