Чтение онлайн

В аэропорту я взял напрокат машину и вместе с Ниной отправился в Беверли-Хиллз, в домик, расположенный на горном склоне высоко над городом. Дом был предоставлен Нине и ее менеджеру кинопродюсером и нашим общим знакомым по Ибице Полом Роденом. Маршалл выбил для Нины контракт на выступление в казино "Интернэшнл" Лас-Вегаса и теперь пытался протащить свою "суперзвезду" в Голливуд. Он занял весь первый этаж дома Родена и, когда не сидел на телефоне, обзванивая разные компании звукозаписи и продюсеров, то бродил по горе и барам с дискотеками.

Но через несколько дней с ними обоими под одной крышей я вдруг осознал, что Нина зависит от него, причем в такой степени, которую трудно объяснить. Может, она видела в нем последнее средство для спасения своей карьеры. Ей исполнилось тридцать девять, молодость ушла, и шансы стремительно уменьшались.

– Я знаю, что мне осталось еще несколько лет карьеры, – сказала она, – и я делаю деньги. Мне нужно думать о детях.

Стоило Маршаллу пошевелить пальцем, и Нина превращалась в олицетворение покорности. Она шла, когда он велел ей идти, надевала то, что он ей советовал, и послушно встречалась с теми людьми, от которых, по его мнению, можно было ждать помощи. Она неосознанно копировала в мелочах стиль и манеры Маршалла – на мой взгляд, ниже падать было некуда. Я никогда не замечал в ней таких привычек раньше, и меня это страшно раздражало. В сравнении с Эдит, самой прямолинейной женщиной на свете, – она ни при каких обстоятельствах не смогла и не стала бы приспосабливать саму себя или свою любовь под кого бы то ни было – Нина выглядела весьма жалко. Истинный облик моей баронессы, в который я всегда верил, – женщина, ищущая в жизни только свое, очень ценное, – начал тускнеть и походить более на сон, чем на реальность. Когда я попробовал с ней об этом поговорить, она стала молчаливой, почти угрюмой.

Я попытался до нее достучаться:

– Надеюсь, ты добилась определенных успехов? Ты из кожи вон лезешь, копишь деньги на швейцарском счете, ездишь из города в город и из одного ночного клуба в другой с Джоном Маршаллом и его друзьями – или с кем там еще? Тебе скоро стукнет сорок, выглядишь уже не так, как раньше, а показать, кроме списка былых заслуг, тебе нечего. Ты всегда была сама собой, никогда не играла в такие мелочные игры.

– Ты ничего не понимаешь, это особый мир. – Ее угрюмость совершенно неожиданно переросла в ярость. – Если хочешь в нем чего-то добиться, путь Маршалла – это единственный способ действий. Мне это нисколько не нравится, но выбора нет.

– Но получается, что ты жертва.

– Но ради результата, цели, – возразила она. – Вот увидишь. И есть еще одна вещь, которую ты не понимаешь. В этом мире для меня нет ничего важнее моей карьеры.

Я долго смотрел на нее. Мне оставалось только кивнуть и сказать:

– Мне жаль, что все так вышло...

Отношения между нами оставались напряженными все время, что мы провели в Калифорнии, и наладились только в последние два дня, когда мы поехали в Биг-Сюр и Монтерей. Затем, на какие-то мгновения, вернулось чувство, горевшее между нами во время нашей поездки в Мексику. Мы были наедине; ее карьера пока не вставала между нами. Но как только мы вернулись в Беверли-Хиллз, она опять замкнулась в себе. Опять появились люди, которых необходимо было посещать, прослушивания, встречи. Ее очень волновало мнение Маршалла; тому могло показаться, будто бы она слишком долго отсутствовала. Мы оба чувствовали, как испаряются наши отношения, исчезают в отрывочных словах или продолжительных паузах. Чем была моя одержимость ею, если не отказом забыть мир фантазий, который очаровал меня, но в то же время поработил? В течение семи лет я сидел в кандалах и внезапно узрел свет внутренней свободы.

Встретив меня в Лос-Анджелесе, Нина спросила, как продвигается книга о Хьюзе. Я показал ей рисунки и наброски, сделанные Дэвидом:

– Я собираюсь теперь показать их Хьюзу, получить его одобрение. Что ты об этом думаешь?

– Чертовски хороши, – сказала она. – Похожи?

– Откуда я-то знаю? Какой, по-твоему, самый удачный?

Она выбрала два наброска маслом и несколько карандашных эскизов.

– Отлично, – сказал я. – Таким же будет и выбор Ховарда.

– Боже мой, – рассмеялась Нина, – в это совершенно невозможно поверить. Ты хочешь сказать, что я – Ховард Хьюз?

– Все могут играть, – объяснил я.

Маршалл тоже был посвящен в наш секрет – нет, разумеется, он понятия не имел, что вся история – надувательство, просто знал о моих встречах с Хьюзом и работе над его автобиографией. Менеджер, конечно же, поразился, хотя рукопись заинтересовала его только с коммерческой точки зрения. Маршалл просмотрел несколько глав, потом, с весьма утомленным видом, отложил текст.

– Это будет экранизироваться? – спросил он.

– Уверен. А как вы думаете?

– Вы же понимаете, я здесь, в Голливуде, знаю каждую собаку и мог бы вам помочь. Агент у вас уже есть?

– Пока нет. Очень мило с вашей стороны, Джон, предложить свою помощь. Когда будет нужно, я попрошу вас заняться этим вопросом.

В понедельник после Дня благодарения я позвонил в "Макгро-Хилл". Рассказал, как Хьюз разговаривал со мной по телефону, услышал мой лающий кашель и отказался встречаться, пока мне не станет лучше. Он сказал, что тоже нездоров и не хочет усиливать инфекцию. Мне же было предписано передать рукопись посреднику, Джорджу Гордону Холмсу. Тот уже прибыл в Лос-Анджелес и передаст текст Хьюзу. Встреча с ним запланирована предположительно на следующей неделе во Флориде, в Нассау. Что касается объявления в прессе, то он его одобрил и сделал лишь пару небольших замечаний.

– Как продвигается работа?

– Медленно, – признался я. – Я заболел, провалялся в постели. Буду в Нью-Йорке завтра.

Я прилетел обратно в среду утром. Нина должна была лететь тем же рейсом, а потом отправлялась в Лондон. Однако в последнюю минуту Маршалл сказал, что ей необходимо появиться на вечеринке с коктейлями в Лос-Анджелесе, так что заказанный билет на ночной рейс пришлось сдать. Теперь ей надо было провести часть среды в Нью-Йорке, в ожидании самолета, и я сказал почти сочувственно:

– Приезжай в "Элизиум". Меня там не будет, но ты можешь немного поспать в номере.

Утром в среду я появился в "Макгро-Хилл", чтобы рассказать сказку о моей болезни в Калифорнии, телефонных переговорах с Ховардом Хьюзом и встрече с Джорджем Гордоном Холмсом. Теперь миллиардер снова хотел встретиться со мной во Флориде, но точного места я, как обычно, не знал. Выбор вполне логичный для Хьюза: мы уже дважды вели там задушевные беседы, к тому же у Ховарда, похоже, был дом в Палм-Бич. Мне такой выбор тоже нравился. Флорида – приятное место для работы, мне нравится южная зима, и, раз уж "Макгро-Хилл" сделало публичное объявление о мартовской публикации автобиографии, мне не хотелось сталкиваться с каким-нибудь филиалом организации Хьюза – особенно "Интертелом", охранной системой. Заявление должно было быть сделано на неделю позднее. Последний чек на имя X.-Р. Хьюза – на триста двадцать пять тысяч долларов – будет готов в среду, и после этого я сразу уеду.

– Тебе надо встретиться с ним и подписать предисловие, – напомнил мне Левенталь. – И если он сделает это, то пусть распишется собственной рукой. Тогда мы сможем перенести текст со всеми пометками в книгу.

– Если Ховард чувствует себя нормально. Слышал бы ты его рык по телефону, когда он услышал мой кашель и чих. Хьюз был просто в ярости. Сказал, что, если мы встретимся, это его в буквальном смысле убьет.

Беверли присоединилась к нам позднее – уже в офисе Альберта.

– Кстати говоря, – сказала она, – "Лайф" отдал то письмо от Октавио Хэрольду на графологическую экспертизу тому же человеку, который проверял письмо, напечатанное в январе.