Чтение онлайн

— Понял, — хмуро ответил Плетнев.

— Не вижу радости, с которой ты сегодня прибыл.

— Кстати, по поводу радости… Саш, я не знаю, что делать.

— В смысле?

— Ну… короче, кажется, запала она в душу.

— Так — кажется или запала?

— Да запала! — нервно воскликнул Плетнев. — Не понимаешь, что ли? Тут — Васька, а там — больной парень, двенадцать ему. Она говорит, что, наконец, себя женщиной, человеком почувствовала. Ожила… ну и все такое.

— Ты-то как считаешь, может быть у вас серьезно?

— Хотелось бы. Но, сам понимаешь, пока одни эмоции. Слишком все получилось стремительно и неожиданно. И тысяча разных проблем… в общем, даже не знаю…

— Так чего, не знаю? Разобраться надо. Кто за тебя-то решать станет? Васька, что ли? Нет же… А кстати, насчет Васьки. Я думаю, ничего страшного не случится, если он у нас недельку-другую побудет. Будем условно считать — для него, что ты — в командировке. Мне он спать не мешает, а я дома только сплю. Советы о том, чтобы Ирка вышла за тебя замуж, а со мной развелась, я думаю, он больше давать не будет — вроде, поумнел с лета. Ирке заботы о нем не мешают, скорей наоборот. Так что ничего особо и не изменится. А ты на время обретешь необходимую тебе свободу… сновидений.

— А это при чем? — опешил Антон.

— Ни причем, — без тени юмора ответил Турецкий. — Это в дни моей университетской молодости говорили, что если у нас в стране и поднимется волна протеста, то демонстрации трудящихся пройдут под общим лозунгом «Свобода сновидений!». Помнишь, может быть? Мы ж ходили все — «Свободу Манолису Глезосу!», «Свободу Луису Корвалану!», еще там кому-то… Я уж забыл, за кого мы активно боролись. Опять же, чего-то просили для Анжелы Дэвис. Там еще был какой-то профессиональный нищий у Капитолия. О себе некогда было думать… Опять же, и Афган подступал — с ножом к горлу…

— Смешно, — мрачно кивнул Антон. Эта тема и у него вызывала забытые болезненные ощущения. Но это — давнее прошлое. А вот напоминание о Васькином выступлении было прямо ножом у горла, то есть очень неприятным.

Еще летом в Новороссийске, где они с Турецким расследовали обстоятельства теракта на местной электростанции, Васька, которого привезла на юг, к Плетневу, Ирина, неожиданно выкинул такой номер. Решил навести порядок в семье Турецких, а заодно и обрести мать для себя в лице тети Иры, в которую он был, естественно, влюблен. Та ж с ним возилась с утра до вечера и все позволяла, чего бы ему ни захотелось. Вот и обнаглел шкет. А результатом этого было то, что Плетнев с Турецким неделю не разговаривали, и даже крепко запили, пока общие дела не заставили помириться. Ирина поссорилась с мужем и умчалась с Васькой в Москву. А Сашка встретил женщину и закрутил с ней самый настоящий роман. Или там все наоборот получилось? Сперва он закрутил, а потом уж и Ирина умчалась? Да разве теперь в этом дело? Просто начался полный разброд, который, слава Богу, завершился к концу лета относительным миром и согласием с семействе Турецких.

Нет, конечно, напоминание о Ваське было сделано не случайно, уж это Антону было ясно. Сознавал он и то, что Саша, как мужик, прекрасно его понимал, сам, мол, не безгрешен, влюбчив, — что говорить! Но отчетливо просматривался и намек: ты, Антон, поступай, как знаешь, но старайся, чтоб все было по уму — не наглей, не вешай на других свои заботы и, вообще, будь мужиком. Сам отвечай за свои поступки. Нет, оно все правильно…

А по идее, надо поехать сейчас в эту клинику и поддержать Светку морально: ей сейчас такая поддержка очень важна.

Поглядывая на Плетнева, Турецкий видел, что тот сейчас не здесь, не в агентстве, — в другом месте блуждали его мысли, там. Где ему, определенно, медом намазано.

— Я бы все-таки написал… на твоем месте, — с мягким юмором напомнил Александр Борисович.

— А?… Ну, конечно, ага, сейчас сделаю… — но думал он о другом.

Ну, вот, все признаки известной болезни — налицо, мог с уверенностью констатировать Турецкий. Интересно, а с чего обычно у мужиков начинается любовная лихорадка? С постели или с гипертрофированной заботы, с непреодолимого желания немедленно, очертя голову, кидаться на помощь? Он не ответил себе на этот вопрос, потому что перед глазами привычно уже возникла Дина. Это понятно, все время приходится думать о ней… Нет, ни о какой любви тут и речи пока не идет, скорее, желание помочь — такое естественное у нормальных людей. Надо просто отмахнуться от глупостей и заняться конкретным делом. А оно заключалось в том, чтобы добиться реальной помощи от Питера Реддвея.

И Турецкий взялся за телефон, чтобы напомнить старине Питу о необходимости установления скорейшего контакта с Марго. Разумеется, Дина нуждалась в помощи… в его заботе, — кто ж еще, если не он? Но вот была ли забота, как таковая, его главной целью или же только средством для достижения этой цели на такой непростой вопрос Александру Борисовичу, видимо, еще предстояло ответить. И время на это тоже имелось…

Антон создал-таки «исторический трактат», как выразился Турецкий, внимательно прочитав две с половиной страницы. И подвел итог часовым стараниям сыщика, исправив предварительно три грамматических ошибки. Это не произвело на Плетнева ни малейшего впечатления.

— Ладно, оставляй и отваливай. На большее ты все равно не способен.

И Плетнев охотно, если не сказать — радостно, именно отвалил. Прямо в клинику, где с утра находилась Светлана, ожидавшая, когда доктор начнет операцию по переливанию от донора костного мозга. Выражение «стернальная пункция» ее откровенно страшило. И когда в разговорах с хирургом Сергеем Александровичем заходила речь о химиотерапии и введении стволовых клеток, о специальном доноре, она боялась упасть в обморок, хотя и считала себя достаточно сильной женщиной. Ну, все она понимает, однако медицина, все эти страшные длинные иглы, видимо, не для нее…

Она и Антону пожаловалась на эту свою слабость, а он стал ее утешать, даже попытался рассказать о собственных боевых эпизодах в особой группе спецназа, осуществлявшей братскую помощь в Анголе. Вот уж где врачам-то было бы раздолье, окажись спецназовцы послабее духом и здоровьем! Он-то хотел показать ей, что ничего страшного в медицинских делах, в принципе, нет, а оказалось, еще больше напугал. И пришлось активно разогревать дрожавшее, словно в сильном ознобе, ее ладное и податливое тело. И уж так разогрел, что и сам остановиться не мог, пока она умолять не начала, чтоб пожалел ее и сделал передышку, а то уж и сил никаких больше не осталось. Но он-то почувствовал, что Светка лукавила, просто растягивала наслаждение. Соскучилась баба по настоящей мужской ласке…

И опять: расскажи про себя, хочу все про тебя знать… А как слушала! Давно не встречал Антон такой благодарной и внимательной слушательницы. И он, не мудрствуя, что называется, лукаво, выложил ей всю свою подноготную. Про жену любимую и малолетнего сына. Про то, как ее изнасиловали и зарезали двое молодых подонков. Про то, как, вернувшись из «фронтовой» загранкомандировки, он узнал, что убийц-то нашли, да вот с доказательствами у следствия оказалось почему-то туго. И тогда он сам и бесспорные доказательства нашел, и правосудие осуществил лично. И за свои зверские — так квалифицировали его приговор насильникам и убийцам — действия должен был он получить бесконечный срок. Суд вынес свой приговор, но вмешался Сашка Турецкий, в чьи руки попало дело по протесту адвоката, и Антона отправили вместо колонии строгого режима в психиатрическую клинику. Сами же утверждали в суде, господа, что нормальный человек не может совершить столь зверского преступления! Только вот сына, которого по тому же решению суда лишили отца, отправили в детский дом. Но, в конце концов, справедливость, хоть и поздно, однако восторжествовала. Антона выпустили из клиники, даже сына помогли вернуть, восстановить отцовство. И живи теперь, Плетнев, как говорится, того же Сашку благодари, а все что-то не так. Вот ведь и женщины какие-то были, и привязанности, а любовь, такую, чтоб душу до конца выплеснуть, как отрезало… Пока ее не встретил, Светку… Ну, и что? И опять поцелуи взасос, до стона, до крика, до обморока…