Чтение онлайн

«Почему мама упрекает отца? — размышляла Мирка, молчавшая до сих пор. — Ведь папа в этом не виноват. Он-то работает здесь, в Праге. Он не может приказать простеевцам. О вдове своего лучшего рабочего забывать они не имели права, это так, но разве папа виноват, что те поступают неправильно?»

Они сидели над веселой скатертью, хорошо одетые люди, в красивой квартире, и молчали, но молчание их было красноречивее всяких слов и означало, что каждый хочет остаться один на один с собой и ничем не выдать своих мыслей. Поэтому лица людей вокруг яркого стола были похожи на застывшие лица реклам. Только Пепик со своим хорошеньким личиком немного избалованного ребенка не участвовал в этой игре. Он продолжал жевать салат и размышлять о чем-то понятном и приятном. Когда он видел, что никто на него не смотрит, хотя глаза у всех были открыты и глядели прямо на стол, он потихоньку подливал себе немножко пива из маминого стакана.

Папа тоже смотрит на середину стола, на глубокую стеклянную миску с салатом, — его листы так хрупки и тонки, что свет, проникая сквозь них, бросает на скатерть нежнозеленую тень.

Отец видит перед собой холодные клубы пара, который разрывается в клочья от резкого света высоко подвешенных ламп, а когда пар расплывается, то видно, что идет густой снег. Все окна их фабрики светятся желтым светом. Грузовые машины хрипло заводят моторы. В административном здании копошатся люди, несмотря на то что уже поздний вечер. Их огромные тени, длинные, сгорбленные и толстые, трясутся и извиваются на прозрачном полотне спущенных штор. Бесформенные, суровые тени. Рабочим во дворе холодно, и они топчутся на месте. В руках у них винтовки, и они охвачены ненавистью.

Наконец сторож широко открывает железные фабричные ворота, и все вываливаются наружу, на улицу, где группами собираются люди.

Навстречу потоку рабочих, тяжелые башмаки которых стучат по мостовой, выбегают несколько молодых худощавых людей. Они почти незаметны рядом с этой молчаливой массой, которая выливается из широко открытых фабричных ворот. Молодые люди бегут по улице под грохот тяжелых рабочих башмаков и резкими молодыми голосами выкрикивают: «Специальный выпуск! Сегодня товарищ Готвальдддд…», но грохот шагов заглушает их голоса.

Взгляд отца отрывается от нежных листьев салата. Пепик смотрит на него лукаво и показывает ему пустую тарелку. Но отцу странно, что все молчат и никто не удивляется, почему здесь вдруг грохочет их цех. Когда это, собственно, началось? Высоко у них над головой огромный передвижной кран щелкает железными челюстями. Он доезжает до конца ангара, огромного и пустынного, как степь, и крановщик слезает по зеленой лестнице и идет домой. Отец видит, как он стоит за сгорбленной спиной Тонды Барты, своего друга, и кричит: «Тонда, не делай глупости! Иди домой, доделаешь это завтра!» Но Тонда не отвечает, упрямо вкладывает в токарный станок следующую шероховатую деталь, станок фырчит, нож с жадностью врезается в металл. Звенит раскаленная сталь, охлаждаемая мыльной водой, а на пол падают синие стальные стружки. И Тонда стоит один в огромном ангаре, пустынном, как степь. Потом отец видит его, покрасневшего и разозленного, на заседании заводского комитета. Он обращается к своему другу Йозефу Веселому в твердой уверенности, что тот с ним согласится. Но Йозеф Веселы смотрит ему в глаза и тихо говорит: «Тонда, дружище, пойми же, наконец! Ты не прав, не прав. Ведь людей сразу не переделаешь. С людьми надо по-человечески, терпеливо». Тонда тоже смотрит ему в глаза. Он уже и не кричит, не злится, он никак не может поверить, что Йозеф не поддержал его, он горбится и уходит прочь. Через месяц после этого он уехал в Моравию и больше они не встречались.

Йозеф Веселы ясно видит высокую сгорбленную фигуру Тонды, заснеженный двор их фабрики в феврале 1948,— это как в кино, потому что там смешиваются и другие образы, о которых он давно забыл, и грохот рабочих башмаков, сине-серые волны их плеч, и безучастный голос непрошеного комментатора произносит: «Тонда был не прав, Тонда был…»

Пепичек придвинул миску с салатом к себе. С опаской посмотрел на стол. Никто не обращал на него внимания. Отлично. У взрослых опять что-то серьезное. Только мама улыбается, но тоже ничего не говорит.

Ей пришло в голову: «Не взять ли к себе Андульку Бартову? Но ведь Ярмила ее все равно не отдаст. Михал взрослый человек, долго дома не задержится, и помощи от него ждать не приходится. Бабушка — брюзга, и единственная Ярмилина радость — это Андулька. Ярмила всегда думала больше о других, чем о себе, еще когда была девчонкой. О ней, наверное, никто не помнит. А уж о том, чтобы хоть немного ей помочь, и подавно!»

Мама вздохнула.

«Рассказать им про мотороллер? — размышлял между тем Зденек. — Будут спрашивать, откуда он его взял, если им так туго приходится. Где ж его взять? Купил. Даже мне не пришло в голову спросить у Мака, как он у него оказался. Я тоже у мамы выпрашивал деньги, когда начал увлекаться радио. Нужны были радиолампы, проволока и инструменты. Но мне не нужны были сразу тысячи. Мне хватало и двух десяток, а то и меньше. Когда же понадобилась сотня, я сказал об этом отцу. То, что мне мама перед этим трижды давала по двадцать крон, я ему, конечно, не сообщил, и мама не пожаловалась. Она была рада, что я сижу дома и не шатаюсь по Праге в какой-нибудь сомнительной компании. Мне все равно было неинтересно просто так шататься. Я лучше соберу радиоприемник, телевизор или магнитофон. Мотоциклы меня тоже не интересовали. Я знал старшего Барту; могу поспорить на что угодно, что тот бы Михалу машину купил. Тот — наверняка.

Но теперь Барты нет, теперь другое дело. Могли бы с этим мотороллером повременить, пока Михал не начнет по-настоящему зарабатывать.

Покупай, пожалуйста, но за свои, как говорит наш отец. Он наверняка бы так сказал, и, как ни странно, в данном случае он был бы прав».

Тяжелая, круглая капля масла скатилась с салатного листа в середину миски и там разлетелась на тысячи масляных монеток.

В комнату влетела ночная бабочка. Она тихо кружилась вокруг лампы, выбрала место, уселась и расправила шелковые крылышки.

— Какая красивая! — закричал Пепик.

Мирка смотрела на бабочку. И впервые за пятнадцать лет показалась себе в этот момент какой-то иной. Она смотрела на отца, и на маму, и на Зденека, как будто видела их впервые в жизни, — откуда они взялись? Почему она сидит с ними? Мирка не слышала, о чем говорят родители, оказавшись в загадочном мире старого сада. Она понимала, что тот солнечный полдень с Михалом не пройдет бесследно. Когда это было: вчера, сегодня или годы назад? Она потеряла чувство времени, не знала, хорошо ли или плохо, что она так изменилась, но исправить уже ничего не могла. Все время возникал в ее памяти тихий шелест растрескивающихся стручков акации, она видела желто-серые стены старого дома и его причудливые фронтоны, трогательное сияние красных розочек, торжественно-зеленый блеск каштана. И вдруг начинали сиять колокольни старого города и плотина. Это их видели тогда они с Михалом. Разноцветные кольца и спирали танцевали в воздухе, сливаясь в фантастические картины, и Мирка напрасно старалась уловить в них лицо Михала, она видела только его карие глаза и танцующие в них золотые искорки.

— А у Михала есть мотороллер, — внезапно сказал Зденек.

И все словно пробудились от своей задумчивости. Отблески обеденных приборов заметались и спугнули шелковую бабочку.

Мирка виновато опустила глаза. Она сама не понимала, почему покраснела, и была рада, что на нее никто не смотрит.

— У Михала? Мотороллер? — переспросил папа раздраженно, словно возмутился, что кто-то здорово провел его. — Как он у него оказался?

— Что ты говоришь? Откуда Ярмила могла взять деньги на мотороллер? — усомнилась мама, испытывая те же самые чувства, что и ее муж.

Мирке очень хотелось вмешаться и все объяснить, откуда у Михала мотороллер. Когда он ей сегодня об этом рассказал, она не очень-то поверила, но сейчас, в эту минуту, была убеждена, что все обстоит именно так, как Михал рассказал ей. Он его выиграл, вот и все.

Она уже хотела было сказать, и если бы речь шла не о Михале, то давно бы уже вмешалась. Но сейчас было не время. И Мирка промолчала, она ждала, что скажет Зденек.

— Откуда он у Мака, не знаю. Но он у него есть, совсем новый.