Чтение онлайн

— Нет, я не плачу.

Эльза провела пальчиками по лбу, на котором осталась слеза, и опять взглянула на Эрвальда — она не поверила ему. В эту минуту в отдалении послышались голоса, из которых один бранился по-арабски, пересыпая брань жалобными воплями, а другой, детский, отвечал тоже по-арабски. Малютка прислушалась.

— Это — Фатьма. Она ищет меня и уже нашла Гассана.

В самом деле, показался Гассан с платком, которым он добросовестно повязал голову, а сзади него — старая негритянка; она тотчас бросилась к Эльзе и, бранясь и в то же время осыпая ее нежностями, сжала ее в своих объятиях; потом она крепко взяла девочку за руку, точно опасаясь, что та опять сбежит, и повела ее домой. Эльза пошла без сопротивления, но, сделав несколько шагов, обернулась, посмотрела на Рейнгарда и с торжеством проговорила:

— А все-таки ты плакал!

Эрвальд остался один и даже топнул ногой, сердясь на самого себя. Расчувствоваться до такой степени, чтобы потом приходилось стыдиться ребенка! Ну, да разве эта девчушка поняла что-нибудь! Он энергичным движением поднял голову и выпрямился.

«Долой прошлое! Я с ним покончил. Позади — ночь, впереди — день, и какой чудный, золотой день! Ты показала мне дорогу, светлая фата-моргана, и я пойду к тебе!»

Профессор Лейтольд серьезно увлекался изучением египетских древностей, и развалины древних Фив, «стовратного» города, доставляли ему неисчерпаемый материал. Он нашел себе верного товарища в лице Зоннека, и, само собой разумеется, Рейнгард был их постоянным спутником. Профессор сделал несколько открытий, и три недели, уже проведенные им в Луксоре, пролетели для него необыкновенно быстро.

Но далеко не чувствовал себя счастливым Эльрих, становившийся с каждым днем меланхоличнее. Сначала все шло чудесно: благожелательная судьба свела его со знаменитым профессором Лейтольдом и с еще более знаменитым Зоннеком. Оба крайне благосклонно отнеслись к его почтительному восторгу и позволили ему принимать участие в их экскурсиях. Но счастье Эльриха длилось всего неделю; потом явился этот доктор Бертрам. Не то чтобы он чем-нибудь досаждал Эльриху — напротив, доктор обращался с ним изысканно любезно, но Ульрика Мальнер, принудив своего соотечественника вступить с ней в оборонительный и наступательный союз, вовсе не оставляла ему времени для знаменитостей; он всегда должен был находиться рядом, когда ожидалось прибытие врага, а оно ожидалось постоянно.

Бертрам жить не мог без своего приятеля Эрвальда. Его потребность видеться с последним была до того сильна, что он приходил к Рейнгарду даже тогда, когда того не было дома ввиду отъезда в Фивы. В таких случаях доктор целыми часами находился в комнате Рейнгарда, который, конечно, был его поверенным, и пользовался его балкончиком как наблюдательным пунктом; стоило дамам показаться, и он был уже тут как тут, и никакой грубостью, никакой хитростью невозможно было от него отвязаться. Ульрика с озлоблением защищала вдову брата от кощунственного ухаживания. Доктору не удавалось ни на минуту остаться наедине с Зельмой, потому что, когда цербер, как он довольно непочтительно величал эту даму, отлучался, то этот завидный пост немедленно занимал Эльрих.

Было еще довольно раннее утро. Ульрика ходила со своим союзником по дорожке сада гостиницы. Зельмы не было; по поручению золовки она писала в своей комнате письмо к управляющему Мартинсфельда. Так как «неприятель» не являлся в такой ранний час, то можно было рискнуть на короткое время оставить ее одну. Впрочем, вход в гостиницу был под их бдительным наблюдением.

— Неужели вы действительно едете в Карнак? — спросил Эльрих. — Я подумал было, что это ошибка; вы обычно никуда не ездите.

— Зоннек просил нас поехать, а так как он через несколько дней уезжает, то мне не хотелось отказывать ему.

Физиономия Эльриха выражала огорчение; он надеялся хоть в течение нескольких часов быть свободным человеком, а теперь с этим надо было проститься.

— Наше общество будет довольно многочисленным, — снова заговорил он. — Лейтольд, Зоннек, Эрвальд, мы трое да два английских семейства из нашей гостиницы. Целая кавалькада!

— И он тоже, разумеется, — прибавила Ульрика, взявшая в последнее время привычку обозначать предмет своей ненависти местоимением «он».

— Не думаю, чтобы Бертрам поехал. Он даже не знает о поездке; о ней мы договорились только вчера вечером.

— Он все знает, — мрачно возразила Мальнер. — Если бы я осталась с Зельмой, то это ничего бы не дало: тогда он пристал бы к нам в саду. Вы знаете последнюю выдумку этого человека. Так как Эрвальд уезжает, то он берет себе его комнату, так что через несколько дней мы будем в его обществе уже с утра до ночи. Но мы примем свои меры и спасем Зельму. Я надеюсь на вас.

— Пожалуйста, не надейтесь, — сказал Эльрих тоном, по его мнению, очень энергичным, но на самом деле самым нерешительным. — Я… я… право, дольше не выдержу.

Старая дева остановилась.

— Чего вы не выдержите?

— Этих вечных наблюдений, подсматриваний! — Он набрался храбрости. — Наконец, я не для этого приехал в Африку! Я ничего не имею против доктора; он премилый человек, и госпожа Мальнер тоже это находит; и, я полагаю, она вовсе не желает, чтобы ее спасали.

Намек на возможность чувства со стороны Зельмы вывел Ульрику из себя, и ее гнев обрушился не только на нее и на доктора, но также и на неповинного Эльриха.

В эту минуту в сад вошли доктор и Эрвальд, ходивший за ним. Они поклонились с совершенно невинным видом, и «он» довел свое ехидство до того, что дружески направился к своему врагу, восклицая:

— Доброе утро, фрейлейн Мальнер! Уже готовы? Мы едем не раньше как через час; я тоже еду.

— Я так и думала, — сказала она, награждая его взглядом василиска.

— Разумеется, я с радостью принял приглашение Эрвальда. Как здоровье госпожи Мальнер? Надеюсь, хорошо? До свидания!

Ульрика не удостоила его ответом и стремительно двинулась к дому, бросив своему союзнику повелительное: «Пойдемте!». Но этого оказалось уже слишком даже для кроткого Эльриха; сначала его выругали, а теперь приказывали таким тоном да еще в присутствии противников, которые при этом насмешливо улыбались! Правда, он подошел, но дошел только до террасы; здесь он демонстративно уселся, заявив, что устал, и погрузился в мрачные размышления.