Чтение онлайн

Стареющий красавчик Храпченко в белоснежном дачном костюме и легких белых туфельках, с хохолком на голове, прогуливался по брехаловке, презрительно поглядывал на мужичка. Другие и не глядели, брезговали.

– Всего полтинник, а?
– продолжал забулдыга просить-уговаривать.
– У нас там гости как раз, день рожденье женино, а выпить вот... Гуська пришлось это самое... Хороший гусек, нежненький. А? Запечете.

Первый звонок. Вот-вот на сцену. Храпченко, морщась, подступил к мужичку:

– Не нужно никому вашего... Ступайте, любезный. Ступайте, говорят вам!

Мужичок пробежал потухшим взглядом по брехаловке, вздохнул с обидой. Развернулся, вышел.

После спектакля, оказавшись в своих привычных одеждах, в обыденной жизни, торопясь к автобусу дядь Гены, многие наверняка вспомнили о гусе и стали раскаиваться: "Эх, зря, зря! Пять, да пусть и четыре кэгэ за полтинник дешевле некуда. В буфете надо было занять, хоть с мяском бы были. Эхе-хе... нда-а!..".

Дождь третьи сутки почти беспрерывно. Такой мелкий, упорный октябрьский дождь. Зонта нет, на работу пытаюсь добираться автобусом.

Оранжевые вместительные "ЛИАЗы" с улиц почти исчезли, вместо них маленькие "ПАЗы" и старые "Икарусы" с предприятий, - таким образом шоферы днем подрабатывают, заменяя стоящие на ремонте или без топлива автобусы обедневшего пассажирского АТП. На "Пазиках" и "Икарусах" большими буквами предупреждение: "Без льгот!". Старушки на остановках ругаются, завидев их, и терпеливо ждут привычных, но редких теперь "некоммерческих". Я тоже их жду, прячась от дождя под крышей остановки. Денег ни копья, до театра пешком идти нереально промокну до костей; Минусинск хоть и небольшой, но растянутый, как черт. В патэпэшном "ЛИАЗе" есть шанс проехать бесплатно, упросить кондукторшу, а в коммерческих плату взимают при входе, чаще всего какой-нибудь бывший боксер, глухой к просьбам и готовый вышвырнуть настырного халявщика. У него на все один ответ: "Проезд - два рубля. Не задерживай, дай людям пройти". И смотрит так: сейчас, дескать, по роже схлопочешь.

– О-ох, вон, кажись!

– Наконец-то, Господи, - оживились старухи.

Забит "ЛИАЗ" уже, ясное дело, с конечной остановки. По большей части пенсионерами, и запах в салоне от этого специфический, стариковский, старушечий. Удушливая смесь корвалола, кислого пота, лаванды, залежавшейся, сыроватой одежды.

Пробираюсь в середину салона, где, как обычно, посвободнее. Только устроился, уставился в окно - голос кондукторши. Ругается с кем-то. Может, пенсионного удостоверения нет у кого или просто отказываются платить... Скоро и мне придется с ней поругаться.

Рядом совсем, на одиночном сиденье - симпатичная девушка. Светло-синий плащ в специально сделанных мелких морщинках, рыжеватые волосы пышно взбиты. Взбила их, конечно, чтоб выше казаться. Пытаюсь развлечься, разглядывая ее чистенькое, гладкое личико. Так оно пока не похоже на окружающие нас лица пенсионеров.

Автобус движется медленно, то и дело встает на остановках и у светофоров. А кондукторша ближе, ближе. Упорно пробивается меж грузных и костлявых тел, проверяет льготные документы, принимает плату. На груди у нее сумочка для денег, к ремешку прикреплен рулон со старинными билетами, еще тех соцвремен, когда в автобусах стояли кассы и, честно бросив четыре копейки, пассажир откручивал себе билет.

Готовлюсь к ссоре. Перевожу взгляд с кондукторши на девушку, затем в окно... Стараюсь принять равнодушный и непринужденный вид. Потом неприступно-свирепый. Может, кондукторша не рискнет со мной связываться.

Но - рискнула. Чувствительно ткнула в спину.

– Здесь разве все с билетами?

Я молчу, смотрю на капельку засохшей грязи на стекле.

– Молодой человек, вы разве рассчитались?

– Да.

– Тогда покажите билет.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к кондукторше. У нее нервное, усталое лицо, дряблые мешки внизу щек. Взгляд воинственной собачонки.

– Извините, - жалобно начинаю, - денег нет, а мне на работу срочно.

– Пешком ходите.

– Дождь там, я опаздываю. Извините...

Мы стоим друг напротив друга и друг друга ненавидим. Оба чего-то ждем... А что она вообще-то может сделать? Вцепиться в меня, требовать полтора рубля? Но за это время выйдет десяток тех, кто расплатился бы безо всяких напрягов. В милицию меня сдать не получится: отпихну ее и смоюсь... И потому она отступает, тащится дальше, выкрикивая еще более раздраженно:

– Рассчитываемся! Приобретаем билеты!.. Да не суйте в глаза мне свою корку - не слепая!..

Девушка со взбитыми волосами посмотрела на меня с интересом, точно я совершил нечто необыкновенное. Я усмехнулся ей в ответ, дескать: победил!

В четверг утром приехал отец. Мы с Лехой спали еще, было часов девять. Да и погода способствовала сну - в окно бился ветер, барабанили по стеклу злые капли. Такая вот колыбельная.

Отец постучал, как всегда, не сильно, но звонко - костяшками пальцев. Я было во сне принял это за усиливающуюся атаку дождя, потом проснулся, вскочил. Открыл дверь.

– Привет!

– Привет! Еще спите?

– Угу... Проходи.

В руках у отца большая старая сумка.

– Вот мама тут собрала, пирожки, кролик, еще что-то... Картошка-то есть?

– Да, еще много, - отвечаю, скорей одеваясь.
– Снимай куртку, садись, чаю выпьем.
– Ставлю чайник на плитку.

Леха заворочался, заскрипела кроватная сетка.

– Как дела у вас?
– полушепотом спрашивает отец.

– Да все так же. Извини, что в понедельник не смог приехать. Денег не нашел...

– М-да, надо бы картошку поскорей выкопать. Заморозки обещают. Поморозим, что тогда...
– Отец достал из нагрудного кармана пиджака три десятки.
– Вот, перехватили тут, до пенсии.

– Спасибо.

Чайник слабенько зашумел. Я засыпаю в заварник свежего чая, а отец тихим голосом продолжает:

– Я бы один покопал, мама-то болеет, да вот экзема как раз обострилась. Он приподнял свои большие, корявые руки с темно-красными язвочками-коростами.
– Сегодня решили сюда выскочить. Мама в поликлинику пошла на прием насчет рецептов, лекарства у нее кончились, а я вот к тебе...