Чтение онлайн

— Давай мы с ребятами сходим на горки, а ты минут пять посидишь одна со своим сэндвичем?

— Я не хочу тут сидеть, — сказала Эди.

Ей вдруг стало противно смотреть на весь этот мусор, коробки, обертки — напоминание о том, что она ела.

— Тогда посиди где-нибудь еще. Мне без разницы. А ну, кому важно, куда пересядет мама?

Нет, это никого не волновало.

Она ушла в дальний угол, в кабинку рядом с туалетом. Там никогда никто не ел, кроме обслуги на перерыве. Эди оглянулась на мужа, который помогал детям собираться, и тот ей кивнул. Она села и вдруг начала дрожать. Ей стало холодно вдали от детской возни и тепла родных, всего, что ее отвлекало. Эди вытащила из сумочки газету. Откусила «МакРиб», разгладила первую страницу. Неужели это не сон и все именно так, как она хотела?

Позже, когда они с семьей отправлялись в какой-нибудь ресторан, Эди ела за отдельным столиком. Через некоторое время они вообще перестали обедать вместе. Подрастающие дети привыкли думать, что так и надо. Сначала им в голову не приходило, что бывает по-другому, а потом стало уже поздно. Много лет спустя взрослая Робин заметит, что ведет себя точно как мать: всегда ест в одиночестве и при этом читает, а вот Бенни, его любящая жена и дети каждый вечер вместе садятся за стол, на котором стоит горячая здоровая пища. Однако, в конце-то концов, тут не было ничего ужасного. «Все могло сложиться гораздо, гораздо хуже», — сказал Бенни на похоронах матери, и Робин с ним согласилась. «Представь, если бы нас морили голодом», — сказала она. «Или избивали», — продолжил он. В эту игру они могли играть часами.

В тот день, когда Эди в одиночестве ела сэндвич, исполнился год с извержения вулкана Сент-Хеленс. Хотя произошло оно в другом штате, газета посвятила ему первую полосу. Трагедия зреет в памяти. Пятьдесят семь человек погибли. Они думали, что гора — их друг. Не хотели бросать дома.

«Какие дураки, — подумала Эди. — Я бежала бы сломя голову».

Робин не соблюдала традиций иудаизма тринадцать лет. Никаких Великих праздников [11] с родителями, никаких бар-мицв у дальних родственников. В университете она не посещала еврейский клуб. Не отмечала ни Пурим, ни Песах, ни Шаббат. Ничего, кроме Хануки в доме Бенни, для которой сделала исключение, потому что на Хануку принято вручать подарки, а еще — ради племянника с племянницей: Робин их очень любила, а дети обожали этот праздник.

И вот после стольких лет ее угораздило попасть на пасхальный ужин, седер. Она здесь — в городке Нортбрук, штат Иллинойс, в гостях у родителей своего скорей-всего-парня. Робин в элегантном синем платье стояла в гостиной, полной народа, и держала за руку Дэниела. Она вцепилась в него инстинктивно, потому что иначе ее унесла бы толпа. Робин совсем не кокетничала, не играла в нежные чувства — она всего лишь спасала свою жизнь.

— И откуда в тебе эта неприязнь? — сказал Дэниел недели за две до Песах.

Он только что пригласил ее к своим родителям: вкусно поесть, развлечься, познакомиться с семьей. Дэниел очень хотел, чтобы она поехала — получив отказ, он не сдался. Обычно решение оставалось за Робин: они пили и занимались любовью, когда хотелось ей. Кстати, для обоих это был лучший секс в жизни. Они наконец поняли, что такое пара, хотя бы в физическом смысле — по тому, как прижимались друг к другу их соленые от пота, переполненные желанием тела, по тому, как разговор перетекал от непристойностей к нежной чепухе. Однако совместное будущее они не обсуждали, говорили в основном о матери и ее болезнях, о папочке-козле, о том, как прошел у Робин день, иногда — о том, что случилось у Дэниела, и только. Порой она жаловалась:

— Родители совсем сбрендили, до психушки меня доведут.

— А ты не думала обратиться к психологу? — спрашивал он.

— Хочешь сказать, мне пора?

Тут он уходил, подняв руки. Отвечать на такой вопрос? Нашли дурака! Робин всегда командовала парадом. Однако стоило сказать, что к родителям она не поедет, как он вскинул голову с мягкими, светлыми волосами и пристально взглянул на подругу.

— Не сложилось у меня с иудаизмом, — сказала она.

— Обычный семейный ужин. С небольшим оттенком еврейских традиций.

— Пожалуйста, не настаивай.

— Это я говорю «пожалуйста», а ты мне отказываешь.

Она плюхнулась на диван и обхватила руками колени, прижав к ним голову.

— С чего ты так уперлась? Это ужин, отличный ужин с милыми людьми. Сущие пустяки.

— Если это пустяк, зачем уговаривать?

Дэниел сел рядом, наклонился к ней и с неожиданной твердостью спросил:

— Объясни-ка, в чем дело?

Робин устало бродила по комнатам, словно приклеенная к руке Дэниела. Это был и его дом — в конце концов, он тут вырос. Правда, потом уехал на учебу, пять лет провел в Сан-Франциско, шесть месяцев работал фрилансером в Нью-Йорке и наконец перебрался в Чикаго, поселился в квартирке прямо под той, которую снимала Робин, и жил там тихо и счастливо. (И почему он всегда такой довольный? В чем тут секрет?) И все-таки это место Дэниел вспоминал чаще и говорил о нем теплее, чем о других. Когда он сказал, что едет на выходные к себе, Робин сразу поняла, куда именно.

Остальные тоже чувствовали себя здесь как дома. Всюду сидел народ, на полу возились дети, лежали книжки для раскрашивания и коробки цветных карандашей. (Последнее Робин, как учитель, одобряла. Хорошо, что нет никаких сирен и пищалок. Они уничтожали Америку, не говоря уже о шумовом загрязнении. Как и любой человек с небольшим доходом, Робин ценила свой «айфон», однако считала, что детям должно хватать воображения, а ему сейчас оставляют все меньше места.) Она познакомилась с двумя братьями и сестрой Дэниела, его племянницами и племянниками, двоюродными братьями и сестрами разных возрастов, двумя наборами дядь и теть, единственным живым прадедушкой, бывшими соседями, которые перебрались во Флориду, но приезжали сюда несколько раз в год и были все равно что родственники; с родителями, двоюродной бабушкой Фей и ее подругой Наоми, которые весь вечер просидели на кухне в маленькой нише, отдавая приказы матери Дэниела.

— Проверь грудинку, — сказала Фей, когда Робин с другом вошла на кухню.

Его мать, энергичная женщина с добрыми глазами, ровесница Эди, не слишком тихо вздохнула, откупорила бутылку «Манишевица» и поставила рядом с другими. Эта женщина все держала под контролем, что бы там ни думала Фей. На столах были аккуратно расставлены блюда, накрытые фольгой.

— Если ты такая умная, почему не проверить грудинку? — спросила Наоми.

— Ладно, сама посмотрю, — сказала Фей.

— С ней все в порядке, — возразила мать.

— Что ты в этом понимаешь? — Фей, шаркая, подошла к плите, открыла духовку и заглянула внутрь. — Нужно еще подержать, — заключила она.

— И так было ясно, — ответила мать. — Я знаю, когда ее пора вытаскивать.

— Я голодная, как волк, — сказала Фей подруге. — А ты?

— Я тоже, — кивнула та.

— Готовку надо было раньше начинать, — упрекнула Фей.

Говорила она с восточноевропейским акцентом. Старушка села и тут заметила молодых людей.

— Иди сюда, Дэнни, поцелуй меня. И ты. — Она показала на Робин. — Подойди-ка.