Чтение онлайн

Он-то думал, что к шестидесяти желание угаснет. Думал, ему станет все равно, что они спят на разных концах кровати, держась за угол, будто за край обрыва. Однако шестьдесят исполнилось, а страсть не желала угасать, нерастраченная, живая — взрывной заряд, ждущий своего часа. С другой стороны, Ричард знал точно, что больше не прикоснется к рыхлому, покрытому венами, раздутому телу жены. Когда же еще уходить, если не сейчас?

— У меня просто не осталось выбора… Нас разведут месяцев через шесть, плюс-минус.

(Плюс.)

— Уверен, вы понимаете.

Хорошенькая рыжая Джилл, с которой он познакомился в Сети, юридический секретарь пятидесяти лет с хвостиком, три года назад потеряла горячо любимого мужа. Дорожное происшествие, пьяный водитель (не он, второй мужчина). Джилл ходила на свидания скрепя сердце. Она все на свете отдала бы, чтобы вернуть свою любовь. И нет, она не понимала. Она сидела, сжав руки, смотрела в стол и вспоминала их свадьбу — скромную церемонию в Мадисоне, где она выросла. Джилл представляла мужа, как делала теперь слишком часто, признавая, что это уже напоминает болезнь: он склонился над ее коленом, стягивая подвязку, а вокруг смеялись и хлопали их самые близкие друзья.

Как и на всех предыдущих неудачных свиданиях, Мидлштейн оплатил счет сам.

Мидлштейн знакомился через Интернет уже три месяца. С того самого дня, как ушел от жены, оставив ей книги, мебель, фотоальбомы — все, что напоминало о прошлом. Квартиру в новом доме, через дорогу от своей аптеки, он снял за два месяца до разрыва и обставил, тайком посещая «Икею» в Шомберге. [8] Таких визитов было три. Ричард с тележкой лавировал среди других покупателей между пестрыми рядами товаров. Сначала неловко — еще не привык к самостоятельной жизни. (С тех самых пор, как они поженились, все решения по хозяйству принимала Эди, а он не мог и рта раскрыть. Да и хотел ли? Нет, пожалуй. Теперь уже не разберешь.) Тем не менее, после каждой успешной поездки уверенность росла: в шведских названиях невозможно запутаться, никто не заставляет тебя делать покупку до самой кассы, и даже тогда выходи спокойно с пустой тележкой. В конце концов, может, ему цветовая схема нужна. Может, он человек такой.

А как выгодно там покупать! Конечно, попадалось много ерунды, и его покойный отец, который всю жизнь торговал элитной мебелью в Джексон-Хайтс, [9] наверное, чертыхался в гробу, глядя, из чего сделана кровать сына. Однако Ричард был небогат. Может, с точки зрения голодающих детей Индии он жил по-королевски, но рынок съел половину пенсионных сбережений, а потому выбирать не приходилось.

Теперь его мило обставленная квартирка (с бело-синим в мелкую клеточку постельным бельем), его сердце и его жизнь оказались в Интернете, выставленные всем на обозрение. Сначала, используя свободу по полной, Ричард ходил на свидания каждый день, а иногда и дважды: с одной женщиной обедал, а с другой ужинал. Евреек от сорока до пятидесяти пяти были тысячи. Ровесниц Мидлштейн не искал, он хотел встречаться с молодыми, полными сил, ни в чем не уступающими ему — такому, каким он себя видел. Тысячи вдов, разведенных и таких, которые ни разу не были замужем. Ричард выбирал в пределах сорока миль (еще чуть-чуть, и начал бы встречаться с кем-то из Висконсина, но он считал, что это неправильно, да и неизвестно, есть ли там еврейки). Сказать по правде, его привлекали те, кто поближе — на дорогах стало не протолкнуться из-за ремонтных работ. Только спросишь о встрече, и все с радостью соглашаются. Множество одиноких дам искали вторую половинку. «Тем лучше для меня», — думал Мидлштейн.

Он встретился с пятнадцатью разведенками. Некоторые были очень злы на жизнь, даже больше, чем его жена, зато они отличались от остальных чувством юмора. Боль закалила их, а бумажная волокита, суды и визиты к психологам помогли заглянуть в себя и посмеяться над своим положением если не от души, то хотя бы с иронией. Это были ветераны первых свиданий. Они шли на контакт, активно искали нового партнера.

Встретился он и с десятком вдов, большинство из которых впитали свою трагедию, точно губка. Эти женщины не хотели свиданий. Они приходили, потому что их кто-то заставил — дети, мать, сестра или коллега. Будь их воля, в пятницу вечером они остались бы дома, но разве просидишь дома до конца жизни? В анкетах они писали, что энергичны и любят жизнь, однако при встрече успешно притворялись лишь первые полчаса, а после ничто уже не могло скрыть их горя. Три женщины расплакались. Мидлштейн им сочувствовал. Он продолжал играть свою роль, но в итоге начал мысленно возмущаться. Если ты не готова, зачем пришла? На нем потренироваться? Он не встречался с вдовами целый месяц, вычеркнул их из списка, однако эта рыженькая на фото была хороша — роскошные груди, длиннющие ресницы. Ричард чувствовал, что вот-вот влюбится, жаль только, ушла поспешно.

Оставались те, кто не был замужем. Несчастные женщины, думал он поначалу, представляя, как, наверное, страдало их «я», когда беззаботная молодость промелькнула и однажды они проснулись старыми еврейскими девами. Они не знали, что такое посвятить себя семье, а Ричард знал. К лучшему или нет, но благодаря этому он кое-что понял и стал тем, кем стал. Впрочем, поговорив с такими женщинами, он начинал думать, что им, возможно, и повезло. Жизнь их не поломала, как остальных, или по крайней мере поломала иначе. У них были свои победы и поражения. Большинство так и не завели детей. Большинство еще вполне годились для брака. Ричард подозревал, что после свидания они тут же о нем забывают. Его фотография в Интернете была нечеткой, но при встрече все выплывало наружу. Если бы он, стараясь привлечь кого помоложе, изменил свою анкету, им с первого взгляда стало бы ясно, что этот парень не занимается йогой и вряд ли ездит на пикники в Миллениум-парк. Он — чей-то отец и дед, старик.

А еще была та проститутка или почти проститутка, кто ее знает. Трейси написала Мидлштейну пару дней спустя после его регистрации на сайте. Ему бы сразу догадаться — слишком уж молода, тридцать девять лет, всего на четыре года старше Бенни! Что ей могло понадобиться? Все тут было понятно, и все-таки он пригласил ее на чашку кофе. Трейси сначала предложила выпить чего покрепче, а за час до встречи написала, что вот только пришла из тренажерного зала, падает с ног и просто умирает от голода. Не лучше ли вместе поужинать? Она выбрала дорогой ресторан, и, конечно же, отказать Ричард не смог. Не хотел показаться жадным или бедным.

Трейси была великолепна, хоть и явно старше, чем написала в анкете. Темные блестящие глаза, полные губы, шикарный зад, гладкие каштановые волосы на голых плечах. Платье без бретелек, сшитое из какого-то черного эластичного материала, кончалось выше колена. Мидлштейн давно уже не видел вблизи настолько обнаженную женщину. И пахла она волшебно — тем особенным сочетанием цветочного аромата и запаха детской присыпки. Загорелая кожа, сильное тело, она была само совершенство. Ричард смотрел, как она медленно кладет ногу на ногу, как гладит пальчиками лакированную стойку, и перед ним разворачивались перспективы.

Сначала они расположились у бара — Трейси посасывала мартини, он пил пиво, затем их пригласили за освободившийся столик. Ричард не отдавал себе отчета, к чему все движется, до той минуты, когда они сели и заказали себе по стейку. Он спросил, нравится ли ей работать администратором на курсах массажа. Трейси накрыла его руку своей.

— Вообще-то я ищу себе папочку, чтобы никогда больше не работать, — хихикнула она, и Ричард уставился на нее, забыв о приличиях.

— Если вы понимаете, о чем я, — добавила она вполголоса.

Мидлштейн невольно прикинул расходы, убрал ноль из суммы на банковском счету, хотя свой ответ уже знал: она — совсем не то, что ему нужно. Он не отказался бы потискать ее булочки, но увы… Ужин, не больше. Кроме того, если Трейси нельзя пригласить на июньскую бней-мицву, она вообще не стоит вложений. Вот уж будут шептаться гости. Он и сам шептался бы, если бы кто-то так поступил. Дети, и особенно сноха, никогда его за это не простят.

— Ну как? Хотите быть моим папочкой? — спросила Трейси, и на Мидлштейна вдруг навалилась тоска, он уставился в кружку, будто искал на дне свою гордость.