Мезенцефалон
Шрифт:
Лес был рядом. Я осторожно перебежал дорогу и углубился в него. И по извилистой, еле угадываемой тропинке побежал дальше. Впрочем, не более километра. Сердце, отравленное за год алкоголем, больше не могло работать, и я поневоле перешел на шаг.
Вдох-выдох.
Вдоооох-выыыыдох.
Еще много дней я буду изображать клоуна. Но рано или поздно начну бегать по-настоящему. Вдох-выдох. Кислородный коктейль...
– Сиреневый туман... – вдруг кто-то невидимый ехидно пропел совсем рядом.
– Над нами проплывает! – обрадовался я. – Зомби, ты, что ли?
– Сам ты, блядь, восставший из ада! – засмеялся туман голосом Зоткина. – Как жизнь?
– Да вот, пить бросил.
– Вижу. Пьяный ты в другую сторону бегаешь.
– Ты где был-то? Я тебя ждал-ждал. Звал. Что, трудно было прийти?
– Да ладно. Тут вот недалеко бревно лежит – пошли, посидим.
– Пошли!
Бревно то я знал. И Саша знал. Там по неизвестной причине лет десять назад покачалась, да и упала сосна. Верхушку у нее общипали на костер, а середку с комелем не смогли. Получилась скамейка эксклюзивного дизайна. Но находилась она далековато от дороги, поэтому тут мало кто бывал. Тем более в туман...
Сели мы на одно, конечно, бревно, но лицами в разные стороны. Отчего друг друга толком не видели. Хотя так ли уж важно видеть?
– Слушай, – спросил я, – ты там на плоту остался... Куда плыли-то?
– Это я плыл. А ты так – повалялся только.
Туман сочился между деревьями, простирал свои щупальца и медленно скользил над землей.
– Повалялся... – Я встал и повернулся, глядя ему под сердце. – Я тебя ночами звал... Подыхал от водки, зубами скрипел... С уродами всякими общался. Ты мог хотя бы присесть рядом, скотина! Каждую ночь цикады эти, черти по углам, крылья черные... Ты мог хотя бы голос подать?
– Зачем? – пожал плечами Зоткин. – Хули сопли жевать? Я что тебе – жилетка, куда сморкаться можно? Я – обыкновенный мертвый. Я тебя что, при жизни не слышал? Зачем приходить? Чтобы ты мне начал истории всякие душещипательные про рвущуюся пополам душу или про то, как все тебя, суки, не понимают? А что тут понимать? Сто килограмм неудачи и два литра спирта в центре тела каждый день. А еще все, конечно, тебе враги. И скопом, и по отдельности, и даже, если не ошибаюсь, вся природа тебя тоже не жалует. Лучшая песня последнего в прериях могиканина. Исполняется впервые! Ты, поди, хотел, чтобы я тебе подвыл? Ну, на луну, там, на Сириус?
– Засранец! – улыбнулся я. – Ну, спели бы хоть. Хором.
– Ну, была мысль, если честно. Только не интересно уже.
– Что не интересно?
– Да все не интересно. Ты вот в Бога веришь?
– Нет. Я это... знаю, что Он есть. А верить как? Что верь, что не верь. Солнце же тоже есть! Какая ему разница, верю я или не верю в него. Какая мне разница, слышит оно меня или нет... Мы оба есть... Вот и все.
– Слышит...
– Что? – не понял я.
– Слышит, говорю. Ну, Бог.
– Нас тут на планете шесть миллиардов. Даже больше. И что, всех слушать?
Зоткин помолчал и сказал:
– Вот есть такая теория... Ну, не теория, а, скажем, соображение. Я еще, когда жив был, размышлял. Если существует загробный мир, то он у каждого свой. Вкратце – как ты себе его представляешь, таким он и будет. И чем подробнее в своей голове ты нафантазируешь, тем четче он и будет. Просветлился перед смертью, рай прочувствовал – в него и попадешь. Проклял себя, к страданиям приготовился – точно в микроволновку попадешь. Ну, или в мясорубку. А если атеист и физическую смерть признаешь, как окончательную, – ничего у тебя и не будет. Только чернота. А вернее – полное отсутствие света. Абсолютно черное тело, если уж в физических терминах. На веки вечные. Но большинство все-таки всю жизнь сомневаются или им глубоко насрать.
– Тебе тоже было насрать? – спросил я.
– Нет, я всю жизнь сомневался. Как и ты. В результате – что?
– Что?
– В результате я шляюсь, сука, как ебаный всадник без головы. Понятно?
– Почему без головы?
– Потому что лошадь хоть представляет, куда ехать. А я лично – нет.
– И долго будешь шляться? – поинтересовался я.
– Не знаю. Но ты меня больше не увидишь. Собственно, это и хотел сказать.
Я прошелся по поляне, разгоняя туман, вернулся и снова сел на бревно.
– А что... Нормально... Даже заебись. Одному легче. Конечно, никто не поможет. Это, как ты знаешь, не новость. Но ведь и помогать никому не надо. Лунные лагуны... Я тут про тебя стих сочинил. Эээ... как там...
Сквер был тёмным и зелёным,Но уже который деньНа меня роняют клёныАлых листьев поебень.Ветер сквер метёт лениво,Видно первую звезду,У меня открыто пиво,Но не пьётся ни в пизду –Плачу письменно и устно,Килька виснет на ноже...С другом было бы не грустно,Только нет его уже...Зоткин помолчал. Потом сказал:
– А я утром умер. Обычное такое утро... Во дворе собака гуляла, водолаз. В окно видел. Еще подумал, странно так подумал, словно о другом, я ведь эту собаку не переживу. И тут же сердце остановилось. Заклинило. Лопнуло, как шарик воздушный. Каждый день могло, конечно. А лопнуло в это утро, когда собаку увидел. Я уже падал, а она в этот момент голову подняла, посмотрела в глаза и дальше побежала. Лапы большие, язык толстый, глаза ясные, нос мокрый – как положено... Вот...
– У них у всех нос мокрый.
– У всех. Если здоровые, конечно. Я теперь с ним иногда гуляю. С водолазом этим. Он сейчас ежа пытается развернуть. Нашел в кустах. Сейчас ему надоест – прибежит. Не пугайся. Вот он...
Из тумана вынырнул огромный, весь в блестках росы и старых листьях, великолепный ньюфаундленд, сел напротив меня и зевнул. Потом улыбнулся и еще раз зевнул.
– Как кличут? – спросил я.
– Длинно кличут. Он породистый. Но я зову его Негр. Он не против.
– А хозяин не теряет его?