Месть предателя
Шрифт:
– Хорошо, – сказала Доброва, – я вас поняла. И согласна с вашими доводами.
– Рад, что вы меня правильно поняли. Ну так что было дальше?
– Березкина стала нагонять пропущенное. Ее оценки стали выше. Девочкой-то она была неглупой. Так что я осталась довольна. Наставника Инне я выбрала правильно.
– И долго Невежин вытягивал Березкину?
– Инна довольно-таки быстро исправила свое положение, и нужда в помощи Невежина вроде бы отпала. Но этого времени оказалось достаточно, чтобы они подружились.
– А как вел себя Поташев? Что происходило с ним?
– Сначала он никак не реагировал, но потом, по мере того как Инна Березкина все больше и больше привязывалась к Невежину, а их дружба становилась все крепче, Эдик Поташев становился все жестче и жестче.
– Вы это как-нибудь объясняете?
– Я думаю, что Эдик стал ревновать. И это была двойная ревность. Березкину, как объект своего внимания, он ревновал к Невежину. А Невежина, как своего друга, ревновал к Березкиной.
– Наверно, этот треугольник существовал только до выпускного вечера? Обычно ведь так и бывает. Или я не прав? – спросил Юрий Гордеев.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ДОБРОВОЙ
…Гул взволнованных голосов стих, лишь когда на школьную сцену поднялась директриса. Это была крупная пожилая женщина с гордой осанкой работника высшей партийной школы и укротительницы одновременно. Ее черная длинная строгая юбка и черный жакет, застегнутый на все пуговицы, говорили о серьезности сегодняшнего события, а украшенная янтарной брошью белая блузка с пышным жабо должна была напомнить присутствующим о том, что событие это еще и торжественное. Прическа высилась башней из седых волос, которая – для надежности – была схвачена лаком. Очки в дорогой оправе подчеркивали ее главные человеческие качества – серьезность и ответственность.
Директриса подошла к микрофону и без бумажки, обычной для ответственных работников, произнесла вступительную речь, которую за долгие годы работы в системе народного образования она знала наизусть. Здесь было сказано обо всем: о стране, о партии, о родных и близких, о долге, о чести, о совести, о том, что необходимо всегда повышать свои знания и отдавать их на благо народа, о том, что империалисты не дремлют, а ждут не дождутся, когда же наступит момент их победы над Родиной социализма и Ильича. И так далее…
Закончив речь, она под благодарные аплодисменты слушателей направилась в глубь сцены, туда, где стоял длинный стол, крытый плюшевой красной скатертью. На столе кроме второго микрофона и вазы с цветами высились стопки аттестатов зрелости. Рядом лежало несколько небольших коробочек.
Директриса взяла из рук завуча лист плотной бумаги и, просмотрев его, положила на край стола.
– А теперь настал самый замечательный момент, – сказала она во второй микрофон. – Замечательный не только для родителей наших выпускников, но и для учителей.
В зале вновь раздались аплодисменты.
– Первыми на этой сцене получат аттестаты зрелости те, кто на протяжении всех десяти лет учебы были во всем первыми. Они закончили школу с золотой медалью и уже, можно сказать, поступили в высшие учебные заведения. В какие? – Директриса сделала небольшую паузу. – Знают пока только они сами. Перед ними открыта дорога в любой вуз страны.
Повернувшись к столу, она взяла из рук секретаря небольшую коробочку и аттестат.
– Федор Невежин! – объявила торжественно.
Оркестр заиграл туш.
На сцену поднялся улыбающийся юноша. Внешне он ничем не отличался от остальных сидевших в зале выпускников. Может быть, лишь густой и курчавой шевелюрой темно-каштанового цвета да тем внутренним светом глаз, который не был виден на расстоянии.
Получив аттестат и коробочку с золотой медалью, которая была показана всем присутствующим, Федор Невежин поблагодарил школу, учителей и родителей и, скромно опустив голову, вернулся в зал.
Вторым был вызван на сцену Эдуард Поташев.
Оркестр вновь заиграл туш. Во время вручения Поташев ни разу не улыбнулся – его тонкие губы были плотно сжаты. Произнеся слова благодарности, он резким движением головы отбросил назад упавшую на глаза рыжую челку и окинул зал холодным победным взглядом. Сцену он покидал чемпионом. Его руки, державшие аттестат и медаль, были подняты вверх – как у олимпийца, выигравшего финальный забег.
А в это время в зале две женщины, сидевшие рядом на одном из последних рядов, то и дело вытирали платками слезы счастья и гордости. Гордости за своих детей, которые были названы лучшими.
Женщин звали Татьяной Петровной Поташевой и Людмилой Васильевной Невежиной.
– Я так рада за наших мальчиков… так рада! – сквозь слезы шептала подруге Невежина. – Ведь твой Эдик мне как родной.
– Да… кабы не ты, Людочка… Не знаю, случился бы у меня этот день… – также сквозь слезы шептала вторая женщина. – Ведь когда у меня пропало молоко, я не знала, что и делать. И это в первый же месяц его жизни!
– Ну что сейчас об этом, Таня! Сколько лет прошло…
– Нет, подруга, такое не забывается… Я ведь чуть с ума не сошла тогда…
– Ну что ты все об одном!
– А о чем же еще?!
– Да надо уже о том, что наши мальчики выросли. Стали лучшими – первыми. Аттестаты им вручили. Медали дали золотые. Я думала, что такого уже и не бывает.
– Верно. Но только если бы не ты тогда, не сидеть бы мне здесь сегодня. И Эдик бы не поднялся на эту сцену. Когда моего отца объявили «врагом народа», от меня, ты же помнишь, все, даже врачи, отвернулись… А ты одна ничего не испугалась, вскормила Эдьку своим молоком. Что б я без тебя делала!.. – И Поташева вновь промокнула сползавшую по щеке слезу.