Чтение онлайн

– Мой долг наставлять людей в праведности. Каждый должен выполнять свой долг. Впрочем, не стану тебя более отвлекать от важного занятия, – Лаутрат встал и направился к выходу. – Желаю скорейшего выздоровления, сэр Хадугаст. И да, лучше направь сердце к Господу, нежели к кубку с вином.

Апологет удалился, оставив раненого катафракта в смешанных чувствах. «Он всё знает!» – Хадугаста будто молнией ударило. От наместника не укрылось ничего из происходящего в замке. Коленопреклонённый представил, как попадет в подвалы местной тюрьмы, где Лаутрат уже приготовил дыбу и клещи для допроса, и поёжился. Захотелось оказаться подальше отсюда.

Хадугаст запер дверь на засов и лёг в кровать. В груди саднило, дышалось с трудом. Речи Берхильды и перспектива завладеть замком и титулом после посещения Лаутрата выглядели уже не столь соблазнительно. Всё больше воин утверждался в необходимости бежать из Нортбриджа, и чем скорее, тем лучше.

Вершины гор спрятались в постылой серости туч, что посыпали землю мелкой, колючей моросью. Как обычно, день начался с грубых окриков надзирателей и выхода на пронизывающий ветер и промозглую сырость. Было холодно и мерзко. Очередь согбенных, полуживых заключённых потянулась к длинному дому, из окон которого несло запахом местного варева. Берт плёлся за Снеллом и Ульвом, позади шёл Ман и остальные. В их компании теперь не наблюдалось Эмета: сын виллана не пережил побоев и скончался на второй день после происшествия в верхней штольне. Фрид считал, что умереть ему помогли. По словам бывалого каторжника, тяжело занемогших и травмированных заключённых добивали: неспособные работать нужны н был.

А болели и калечились тут часто. Из разговоров Берт знал, что недавно в нижней штольне погиб человек, прибитый упавшем камнем, а пару дней назад другой заключённый сорвался с откоса, везя полную тачку. Прикованный к ней, он не смог отцепиться и полетел следом, переломав все кости. Но сам Берт ничего этого не видел: день за днём его взгляд блуждал во тьме шахты, в которой молодой каторжник проводил долгие часы с кайлом в руках за нескончаемой, надрывной работой, что тупой монотонностью вытягивала все жилы. Лишь иногда, утром или вечером, он замечал за воротами лагеря тела, сложенные для отправки к ближайшему обрыву, куда обычно скидывали трупы.

Сегодня Берту стало дурно: холод, сквозняки, плохое питание и изнурительный труд делали своё дело: организм был истощён, а силы – на пределе. Навалились озноб и слабость, да к тому же никак не заживала повреждённая рука, и это ещё больше осложняло работу. Но не он один ощущал недомогание.

– Второй день нездоровится, неужели заболел? – пожаловался утром Ман, выглядел он весьма паршиво: глаза покраснели, а на коже начала проступать странная сыпь.

– Мне тоже хреново, – вздохнул Берт, – как пережить сегодняшний день?

– Ничего, держись. Где наша не пропадала?

Среди заключённых болели многие, но всё равно люди шли в забой, пока оставалась хоть кроха сил. Тем, кто из-за болезни пропускал работу, полагался урезанный паёк, да и тот раз в день.

Сегодня утром Берта увидел, как к крепости подъезжает вооружённый конный отряд. Это случилось, когда колонну рудокопов вели к штольне. С горной тропы хорошо просматривались всадники и их лошади, плетущиеся к воротам форта.

– Зачем так много солдат? – удивился Берт.

Снелл оказался осведомлён в этом вопросе:

– С тех пор, как построили шахту, граф ожидает нападение тёмных, поэтому тут крепость и возвели. Видимо, сейчас дела совсем плохи.

– Думаешь, тёмные придут?

– А бес их знает. Если ты говорил, что они уже грабят деревни, не ровен час, заявятся и сюда.

– Нападут, – мрачно проговорил Тэлор, – рано или поздно.

Вошли в чёрный тоннель, и Берт снова оказался во тьме, запертый среди давящих со всех сторон камней. После обвала, свидетелем которого он стал, преодолевать себя стало ещё тяжелее: каждый раз, как парень ступал во мрак подземелья, на лбу выступал холодный пот, а сердце сжимал панический страх. Но, помня об Эмете и о плетях конвоиров, Берт стискивал зубы и шёл. Нельзя проявлять слабость, нельзя поддаваться страху, иначе погибнешь – эта мысль прочно засела в голове молодого каторжника. И пускай смерть рано или поздно настигнет его, главное – не сейчас, не сегодня. «А ведь Эмет спас нас тогда, – порой размышлял Берт, – сам того не ведая, отдал жизнь за друзей своих. Но кто спасёт в следующий раз?» Берт решил молиться. Он не знал правильных слов, но, как умел, обращался к Хошедару и Всевидящему, прося не дать погибнуть под обвалом. Из головы никак не выходил привидевшийся монах – что это, если не участие высших сил? «Он наверняка предупреждал об опасности, – думал Берт, – и тогда, перед тем, как нас схватили, и в это раз – перед обрушением». Эта мысль всё больше утверждалась в голове.

Сегодня работа казалась тяжелее, чем обычно: озноб и болезненная слабость превращали и без того изматывающий труд в сплошную пытку.

– Как же хреново, – убедившись в отсутствии рядом надзирателя, Берт прислонился к стене.

Фрид все эти дни работал с ним плечо к плечу. Они ломали породу в узком тупике, где едва помещались вдвоём.

– Не тебе одному плохо, – отозвался старожил, – многие болеют. Если началась лихорадка или какая другая хворь, никому несдобровать.

– Пусть лучше лихорадка, чем завал, – решил Берт, – хотя бы на свежем воздухе помру.

– Это как посмотреть… Исход один.

Время приёма пищи стало настоящим спасением: к полудню сил работать почти не осталось. А после трапезы заключённых снова собрали рядом с лобным местом. Редко выдавался день, когда не пороли очередного провинившегося бедолагу, и Берт уже привык к этому зрелищу. Но теперь предстояло нечто иное: две виселицы с самого утра зловеще воздвиглись рядом кухней. Заключённые понимали: они тут неспроста, сегодня предстоит казнь. Теперь арестанты стояли и наблюдали за этим страшным действом. К петлям подвели двоих заключённых, понурых с разбитыми в кровь лицами. Один крупный, лохматый, с широкой, всклокоченной бородой, выглядел спокойно. Другой, совсем молодой парень с едва пробившейся растительностью на лице, всхлипывал и дрожал всем телом.

– Эти двое, – палач назвал их имена, – обвиняются в попытке побега и вооружённом сопротивлении страже и приговариваются к смерти через повешенье без исповеди.

Смертников поставили на скамью и накинули петли. Молодой беглец судорожно шептал молитву, а бородатый обводил собравшихся тяжёлым, усталым взглядом и злобно зыркал на надзирателей, будто обещая расплату. Его гордо поднятый подбородок говорил о нежелании даже на пороге смерти мириться с участью раба.

Палач выбил скамью из-под ног арестантов, и те повисли, извиваясь, брыкаясь и хрипя сдавленными глотками. Остальные стояли и смотрели, пока тела не перестали биться в конвульсиях, и жизнь не покинула их. Берт, будто загипнотизированный, уставился в глаза висельников. Он и прежде видел смерть, но никогда не наблюдал воочию, как живой человек превращается в холодный труп. Это было страшно. Неизвестность за гранью этого мира пугала, и Берт снова задумался о том, что есть жизнь и смерть.

– Всех не перевешаете, – стиснув зубы, прошептал Снелл, стоящий рядом, – однажды и вы получите своё.

Как позже узнал Берт, повешенные работали в нижней штольне. Пять человек бежали вечером, под покровом темноты, и поначалу их отсутствие надзиратели даже не заметили. Когда же спохватились, выслали конный отряд, который быстро настиг беглецов на первом же перевале: путь через горы оказался только один. Троих зарубили на месте, двоих же взяли живыми ради показательной казни.

Берт и сам часто думал о побеге. Леса на склонах гор манили свободой. Казалось, это так просто: по пути в шахту свернуть с дороги, добежать до деревьев и там затеряться среди сосен и елей. Но кандалы, конвоиры и надзиратели на башнях, выставленных вдоль тропы к штольням, делали невозможным остаться в живых заключённому, решившемуся на такой шаг, а потому Берт никогда всерьёз не планировал бежать и лишь с тоской вздыхал, глядя на горные пики и бескрайние леса вокруг.