Чтение онлайн

Сегодня утром в темницу привели ещё одного человека. Угрюмый одноглазый мужчина почти всё время молчал, а если и приходилось открывать рот, то говорил отрывисто, недовольным и брюзжащим тоном. На расспросы Дага, он поведал, что зовут его Тило и что попался он за ересь.

– И в чём же ересь? – поинтересовался Даг.

– А в том, что мобады всё врут!

– Тебе-то откуда знать? – усмехнулся Ман.

– Дык сам читал! В Книге не написано того, что они говорят.

– Грамотный, поди? – Ман кинул на еретика скептический взгляд.

– А то, – буркнул Тило и ушёл в свои мысли.

А Берт сидел и думал. Прокручивал в голове раз за разом одни и те же мысли и картинки, в сотый раз досадуя и на себя и на приятеля. С Маном он не разговаривал с того вечера, как оказался за решёткой, только злобно посматривал в его сторону и непрестанно дулся.

– Да хватит убиваться, парень, – Даг попытался утешить Берта, видя, как тот себе места не находит, – такова судьбы. От неё не уйдёшь. Что на роду написано – то и сбудется.

Берт закивал головой и тяжело вздохнул.

– Может, оно и так, да только паршиво вышло. Ну откуда эти изверги выскочили? – оживился Ман. – Донёс что ли, кто? Али как? Не понимаю: никогда к нам их не заносило, и вот те на!

– Судьба, – повторил Даг, – судьба… Но ежели разобраться, гнобят нашего брата по чёрному. Вот скажи: у кого убудет, если ты оленя подстрелил в лесу? Они наперечёт что ли? Леса – огромные, живности – пруд пруди. Несправедливо. Сеньоры за каждый шаг с нас шкуру дерут. Туда пойдёшь – заплати серебряник, туда – золотой. Разве ж это правильно? Мы и так на них ишачим: в полях их работаем, скотину их пасём, отдаём урожай. Надо же аппетиты поумерить? Я вот что думаю, – Даг заговорил тише, – однажды сервы и вилланы прогонят сеньоров прочь, сами станут своей землёй владеть и никаких податей никому платить не будут. Или, полагаешь, не так?

Ман испуганно оглянулся на дверь – нет ли кого. Но стражник, что сидел в подвале, был занят своими делами и на болтовню заключённых внимания не обращал.

– Ты это… потише, – цыкнул Ман, – а если услышит кто? Мобады говорят, якобы так Всевидящим устроено: есть те, кто работает на земле, есть те, кто сражаете, а есть те, кто молятся за всех. И это таков порядок устроен. Допустим, я тоже не согласен, что охотиться нельзя, потому что мой дед охотился, и никто ему не запрещал, а теперь почему-то нельзя! Но сеньор-то нас защищает, если война какая, либо если случится что.

– Защищает? – расхохотался Даг. – И чем он тебя защитил? Я и сам себя защитить могу. А бароны эти, граф и прочие супостаты только пьют, жрут, да охотой развлекаются. Что нам, простым людям, толку с них?

– Ты чего раскричался? – совсем разволновался Ман. – Попадёт же!

– Да плевать! Я и так смертник.

– Ага! А если подумаю, что мы в сговоре?

– Дык что же? И вы смертники!

– Как бы ни так! – Ман завертел головой. – Вчера на суде сеньор нас на рудники определил.

– Вот только с рудников ещё никто не возвращался! – выпалил Даг. – Если попал туда – всё, баста, там же и сгинешь. Думаешь, зачем повешение на рудники поменяли? Да чтоб ты вначале поработал до потери сил, а потом сдох бы. От виселицы-то выгоды нет.

Берт не очень понимал, о чём сокамерники вели разговор, ибо никогда прежде не задумывался об устройстве общества, в котором жил, но вот последние слова ошпарили, будто кипятком. Даг рассуждал со знанием дела.

– Значит, я не увижу больше дом? – вымолвил Берт.

– Нет, не увидишь, парень, даже не надейся, – Даг окончательно выбил почву из-под ног молодого охотника.

– Ерунду они говорят, – вдруг подал голос Тило, – врут.

– Кто? – не понял Даг.

– Да кто… Мобады ваши, что якобы одним – трудиться, другим – воевать. Не написано такого в Книге.

– Как так не написано? А откуда же они это взяли? – удивился Ман.

– А им демоны нашептали, чтобы врали побольше, – лицо Тило приобрело ещё более недовольный вид, – Хошедар говорил, что все равны, и что нет разницы между богатым и нищим, между купцом и земледельцем. Всех Господь одним судом судит. А мобады придумали, что сеньоры после смерти попадают в Небесные Чертоги, а простолюдины – на Небесные Поля, чтобы продолжать работать на сеньоров, которые там будут пьянствовать, развлекаться и предаваться разврату. Но то есть гнусная ложь!

– Да иди ты к Вражьей матери! – отмахнулся Ман. – Нас ещё и в еретики запишут, если тебя слушать будем.

Разговоры Тило Берт тоже понимал с трудом: в богословии молодой серв разбирался плохо, а многое из того, что говорил деревенский мобад, просто забывал. В голове оставались разве что интересные истории о святых, праведниках, Господних посланцах и прочие необычнее вещи – истории Берт любил и всегда слушал взахлёб, а потому слова Тило о том, что мобады врут, казались весьма странными. Впрочем, Тило был грамотный и сам читал книгу, которую мог читать только мобад – это что-то да значило. А вот Ман вызывал раздражение своей чрезмерной осторожностью: вся удаль, которую тот выпячивал прежде, растворилась без следа, как только он попал в темницу.

– Ты трус, – тихо сказал Берт, – на меня обзываешься, а сам такой же трус.

– Чего ты тут мелешь, сопляк? – возмутился Ман. – Ещё раз такое ляпнешь, отделаю так, что мать родная не узнает.

Берт отвернулся к стенке и погрузился в тяжёлую обиду.

– Да, чтобы против извергов выступать, смелость нужна, – как бы сам с собой рассуждал Даг, – а какая смелость у нашего брата, если господа только и делают, что приучают дрожать при виде их? Нет, парни, нам надо храбрости набираться, да гордость иметь собственную.

– Чтоб на виселицу всем? – скептически скривился Ман.

– Пока за свои шкуры не перестанем дрожать, ничего не поменяется, – Даг махнул рукой.

Берт за три дня привык к подобным разговорам, хоть и мало вникал в их суть. Даг ему казался человеком воистину смелым и достойным подражания: и против властей он не побоялся выступить, чего Берт даже помыслить не смел, да и на виселицу шёл без страха. И начало вериться, что и говорит он правильно, ведь Берт со своей семьёй тоже страдал от голода, но всё равно был вынужден работать на поле сэра Фридульфа и отдавать часть урожая. Но ещё больше парня заинтересовал угрюмый Тило. Возникла идея, что он наверняка знает одну вещь, которая не давала Берту покоя все эти дни.