Медиум
Шрифт:
– Чечены могут только палить из автоматов, – раздраженно сказал Воронов. – А разведка моя, как я убедился, полное дерьмо. Конечно, можно организовать операцию… Громкую, на всю округу. Но любой след, самый ничтожный, тут же приведет в мою сторону.
– Ну и что?
– Меня это не устраивает,
– Почему? Вы мафия…
– Перестань крутить, черт тебя подери!
Воронов вскочил и забегал по комнате из угла в угол, точно тигр в клетке. «Нет, не тигр, – подумал Жрец. – В нем нет ярости и холодного расчета бойца, он не ищет выхода. Появилась опасность – реальная опасность! И он приполз ко мне на брюхе».
– Где у тебя бар?
– У меня нет бара.
– Что, и выпить нечего?
– Черный чай, зеленый чай, красный чай по рецепту Амдо…
– Когда-нибудь я тебя убью, Жрец.
– Нет, – спокойно отозвался тот.
– Что «нет»? Полагаешь, ты бессмертен?
– Мое физическое тело смертно, как и любое другое. Я заглянул в Шар… Вернее, он позволил мне заглянуть внутрь. – Он помолчал. – Моя смерть действительно будет насильственной… Но меня убьете не вы – другой человек.
– Ты можешь видеть будущее?
Жрец вздохнул.
– Видеть будущее легко. Убежать от него невозможно.
– Даже с помощью магии?
Он вдруг рассмеялся сухим трескучим смехом, уловив волнение в голосе собеседника.
– Будущее, – сказал он, – это то, что нас окружает. Если бы каждый из нас жил один, в глухой изоляции, питаясь своей пищей и дыша своим воздухом, будущее было бы сокрыто, и ничто бы не помогло, никакая магия. Вы пришли ко мне… Вам очень не хотелось приходить, потому что вам страшно и вы привыкли повелевать, а не подчиняться. И все же вы наступили на горло собственной гордости. Сказать почему?
Жрец встал и, будто издеваясь над собеседником, извлек из воздуха прозрачную фарфоровую пиалу.
– Потому что источник вашего страха вполне определенный – нет ничего мистического и потустороннего. Вы не боитесь ни милиции, ни прокуратуры. Вам страшно слететь с поезда…
Венчик из расщепленного бамбука красиво вертелся в пальцах, взбивая воздушную пену по краям чашки с горьковатым терпким чаем, густым, будто деготь. «А может, не с чаем, – зло подумал Воронов. – Может, с коньяком. Поди проверь».
– То, что вы пришли ко мне, и называется Черной магией. Не наговоры, не сглаз, не порча… Бабушкины сказки! Настоящая магия – это изменение равновесия сил – не отдельного индивидуума, это мелко, а целого сообщества. Чтобы мгла всколыхнулась и пришла в движение…
Он склонил голову набок.
– А нужно для этого… В сущности, совсем мало. Кстати, вы знаете, что мои услуги обходятся дорого? Пожалуй, даже по вашим деньгам?
– Мне нужны гарантии, – буркнул Олег Германович.
– Я все же Черный маг, – с милой улыбкой сказал собеседник. – И я клятв не даю.
«Умный, – подумал Воронов. – Все понял, все разложил по полочкам. Как? Как ему в голову могло прийти, что у меня есть партнер за кордоном? Инвестор, без которого отлаженная машина вмиг перестала бы крутиться? Логика: я действительно не боюсь ни милиции, ни прокуратуры. Тогда кого? А может, все-таки магия?»
Он натянуто усмехнулся и подошел к Шару, висевшему посреди комнаты вопреки всемирному закону тяготения. Ох уж мне эти плумбо-юмбо, блин. Наверняка есть какие-то крепления. Ниточки, подпорки. Он провел рукой сверху, снизу, с боков… Ничего.
Воздух в комнате чуть заметно колыхнулся, запахло озоном, будто после грозы. Он нервно оглянулся и увидел Жреца – аскетическое худое лицо, глубоко прорезанное морщинами, бритый череп благородной формы и длинный черный балахон, украшенный сложным орнаментом из древних солярных знаков (Воронов поежился: слишком явная была ассоциация).
– Как ты это делаешь, хотел бы я знать, – проговорил он сквозь зубы, и его рука непроизвольно коснулась Шара…
Тьма, окутавшая его, была полной и непроницаемой, будто на глаза надели глухую черную повязку. Он вскрикнул от ужаса, решив, что ослеп… ноги подкосились, и он с громким стуком упал на землю, покрытую твердой ледяной коркой.
А потом, через несколько долгих минут, к нему вернулся слух, и первыми звуками, которые он осознал, было злобное ржание лошадей. И топот копыт.
Глава 16
БЛИЗОСТЬ УСТРЕМЛЕНИЙ
Рассвет на исходе лета – зыбкий и тихий, словно присмиревший ребенок. Полшестого утра, самый сон – для всех людей с чистой совестью (или без таковой вообще…). Из обитателей санатория в эту ночь не ложился ни один. Одних будоражила нераскрытая тайна, усугубленная древним страхом темноты. А ночь была ещё та! Природа словно взбесилась от такого святотатства – убийство девочки, ребенка, никому не успевшего сделать зла… Ливень обрушивался сверху, гремя по железной крыше, как по барабану в театре абсурда, мокрые ветви хлестали по окнам… Жутко! Другие были тоже объяты холодком ужаса, но – земного, безо всякой мистики: следователь меня подозревает… Алиби нет, кабы знал, заготовил бы заранее. Конечно, я не убийца, но начнут копать – такое выкопают… У каждого в шкафу хранится свой взвод скелетов.
Туровский не выдержал, вышел в коридор, ярко освещенный среди ночи. Слава КПСС мерил шагами ковровую дорожку, словно фамильное замковое привидение, позвякивая веригами (металлическими пряжками на модных кроссовках). Борис Анченко, нахохлившись, сидел в глубоком кресле перед неработавшим телевизором и вертел в руках какую-то вещицу… Наташин медальон с крошечной фотографией внутри. Чужая и давняя трагедия на миг всколыхнула душу, представилась ясная картина, та, которую застала Наташа, прибежав домой десять лет назад: маленький мальчик с пушистыми светлыми волосами на манер головки одуванчика, кажется: дунешь – и разлетится… возле самой двери, умирающий от шока, задыхающийся, личико уже посинело… Страшный отец, пьяный, ломающий руки в угаре: «Это я его убил! Я! Я-ааа!» Убил – надо думать, в смысле напугал: на теле мальчика не было обнаружено ни одного повреждения. Чем напугал?
«Не отвлекаться!», – приказал себе Туровский. «Не отвлекаться…» Он с неприязнью взглянул на Колесникова, который смущенно топтался за спиной.
– Шел бы ты спать, Игорь, – устало сказал он.
– О чем ты, Господи…
– О сне. Выпей таблетку и ложись, не действуй на нервы.
– Зря ты от меня отмахиваешься.
– Ну вот что, – раздельно произнес Сергей Павлович. – Ты просил, чтобы я тебя выслушал. Я выслушал. В блуждающих духов я не верю, уж прости.
– Но ведь ты сам видел!