Маски (сборник)
Шрифт:
– Еще по одной?
– Не возражаю!
Сегодня ночью он опять лег на диван. В комнате царила тьма и безмолвие. Дверь приоткрылась и захлопнулась, и, глядя в потолок и не включая света, он сказал:
– Привет, рыжая!
Ибо он знал, какой масти гостья пришла на этот раз. В темноте он чуял ее приближение, ощущал ее тепло и дыхание на своих щеках, и простер к ней руки:
– Выпьем, подружка!
Далеко, в недрах доходного дома кто-то включил воду. В затемненном квадрате комнаты, где он возлежал на тахте, послышался голос пришелицы:
– Отчего ж не выпить, Джо!
И вновь старый, милый сердцу перезвон: влага вслепую разливается по стаканам, губы еле слышно шевелятся в предвкушении глотка.
– Ах! – вздыхает один голос.
– Ах, – вторит ему другой.
– Отлично, малютка!
– Лучше некуда, Джо.
– Ты – рыжая, так ведь?
– Угадал с первого раза, красавчик Джо.
– Так я и думал. Как здорово что ты здесь! Старина Джо ужасно одинок. Вкалывает весь день до седьмого пота.
– Бедолага Джо, мой бедненький работяга Джо.
– Прижмись ко мне, крошка, согрей, а то холодно стало. Я совсем один, друзей у меня нет!
– Сейчас, Джо, сейчас!
Потом настала пора оценивать и переосмысливать части ее тела. Привычные, налитые теплые груди и истонченные ноги – не слишком тучные, не слишком худые. Она стояла рядом с ним в темноте, жаркая как печка в полуночной комнате, излучая слабый свет и тепло. Обнаженная и прекрасная.
– Распусти волосы, – сказал он, проливая выпивку на халат. – Я люблю, когда они спадают вниз.
– Да, конечно, Джо! – произнес высокий голос в комнате.
– И приляг рядом, – велел он.
– Твое желание – закон, Джо.
Они всегда повиновались. Их ничто не возмущало. Они исполняли все его прихоти. Никогда не жаловались. До чего же они были послушные!
– Обними меня за голову, – сказал он.
– Возьми меня за руки, – велел он.
– Потрогай меня тут, – попросил он, – и тут.
– Давай опрокинем еще по стаканчику, прежде чем ты меня поцелуешь, – сказал он наконец. – Черт возьми, нужно откупорить еще одну бутылку.
– Я откупорю, Джо.
В темноте что-то зашевелилось. Откупорилась бутылка.
– Такова жизнь, – сказал он, смеясь с зажмуренными глазами. – Комната, бутылка, женщина. Ведомо ли тебе, как одиноко в большом городе, где никого не знаешь? Нет. Очень мило, что ты с девочками заглядываешь ко мне на огонек. Скажи, ягодка, как тебя зовут?
– Может, не стоит, – сказала она.
– Да, ладно тебе. Как твое имя?
– Зови как хочешь.
– Элен?
– Можно и Элен.
– Знавал я когда-то одну Элен. В чем-то она была похожа на тебя: рыжеволосая, но ко мне не прикасалась. Я раз попытался поцеловать ее, но, наверное, я не был для нее достаточно хорош, и она отвесила мне оплеуху.
– Я бы так не поступила, Джо.
– Ну, ты другое дело, ты ей не чета.
Он призадумался, обливаясь потом.
– А может, тебя зовут Энн? Я знал одну польку по имени Энн. Она была Анной, но сменила имя на Энн. Она была блондинка, почти как та блондинка вчера вечером. Ты знаешь эту блондинку, милая?
– Да.
– И не ревнуешь?
– Нет.
– Странная ты женщина. Не ревнивая. А почему?
– Я знаю, Джо.
– Что знаешь?
– Тебя знаю. Знаю тебя. Понимаю тебя. Поэтому и не ревную.
– Где я остановился?
Он почувствовал стакан в своих пальцах и на своих губах.
– Энн тоже была отменной девушкой. Но вышла замуж за моряка. Представляешь, за чертова матроса? А не за меня! Черт! Так что, может, я буду звать тебя Энн.
– Энн – хорошее имя.
– Но ты лучше, чем Энн. Ты добра к одинокому старине Джо. Ты обращаешься с ним по-людски. Да. А может, я буду звать тебя Леотой. Я знал одну девушку, наполовину испанку, брюнетку по имени Леота.
– Зови меня как тебе угодно, дружок.
– Ладно, кончай разговоры. Давай просто пить и целоваться, хорошо, крохотуля?
– Заметано, Джо.
– Сделай одолжение, солнышко. Стяни с меня халат.
И в темноте разливалось тепло, дружелюбие, свечение и печальная нежность. Иногда он распевал песни, и по его щекам катились слезы.
– Ах, как же хорошо, что ты здесь, – сказал он. – Блондинка-блондиночка, не покидай меня. Обещаешь?
– Я буду с тобой каждую ночь, Джо.
– Отлично, просто замечательно. Теперь ложись рядом и целуй меня.
Воцарилось долгое молчание, а за ним что-то вроде всхлипов и рыданий. Они становились все громче. Сначала его голос, потом ее. Послышалось какое-то шевеление, ласковый шлепок.
– Ах, ты неотразима! – восклицал Джо. – Бесподобна!
– И ты, Джо, и ты!
– Я люблю тебя, ах, боже, как я тебя люблю!
– И я тебя люблю, Джо!
Вдруг кто-то замолотил в дверь.
– Открывайте там!!! – кричал домохозяин.
– А!!! – раздался вопль.
Дверь распахнулась настежь. Включили свет. Домохозяин стоял, положив руку на выключатель.
– Я больше не потреплю здесь никаких женщин! – вопил он. – Три недели я с этим мирился! Но мое терпение лопнуло! Убирайтесь и прихватите с собой своих женщин!
Домохозяин оглядывался по сторонам. Он застыл на месте. В комнате было четыре стены, никаких шкафов. Только немного мебели. Тахта, одно окно, один стул, один стол. Спрятаться негде.
На тахте лежал Джо, голый, ослепленный светом, и, моргая, глядел на домохозяина.
В комнате больше никого не было.
На полу валялись две пустые бутылки. Стакан выпал из руки Джо, пролившись на вечернюю газету.