Чтение онлайн

Прошёл месяц, потом второй, а Сэйдзи так и не позвонил.

Наступил Новый год.

— Вот ещё на один год постарела, по кадзоэ [20] , - посетовала мама. — В следующем году уже семьдесят.

— Кадзоэ — это когда за раз два года прибавляются? — с недоумением спросила Момо.

— Дело в том, что с наступлением нового года к обычному возрасту человека прибавляется еще один год.

— Не очень понятно, — засмеялась Момо. — Зачем люди в старину нарочно прибавляли себе лишний год?

— Так значит, я уже человек из старины? — рассмеялась мама. — Люди в старину почитали долголетие, оттого, наверное, и хотели, чтобы их возраст набирал все новые и новые года, — добавила мама.

— А-а, — покорно кивнула Момо.

Занятая мыслями о Сэйдзи, я, однако, тоже не смогла удержаться, чтобы не рассмеяться, мне показалось смешным, что можно так беззаботно болтать о всякой всячине.

То и дело хватая кусочки из приготовленного вместе с мамой о-сэчи, мы сварили дзони.

— В нашем о-сэчи нет ни окуня, ни креветок, — разочарованно пробурчала Момо.

— Да это только все повторяют: окунь, креветки! А на самом деле они не такие уж вкусные, — отозвалась мама.

— Ну не знаю. В магазине о-сэчи всегда продается с креветками. И окуня туда целиком кладут.

Мне вспомнился дзони [21] , который стряпали на родине Рэя. На первый Новый год после свадьбы я сварила дзони так, как его делали в семье мужа. Второго числа я приготовила тот же суп, но теперь на токийский манер: в прозрачный бульон даси, основу которого дала мне мама, покрошила нарубленную пекинскую капусту и курятину и, добавив жареное моти [22] , приправила петрушкой.

На родине Рэя моти для дзони не жарили, а бульон для супа варили на морской капусте и растворяли в нем белую пасту мисо. Яркие пятна редьки и морковки добавляли этому непривычному для меня кушанью особое очарование.

— В январе так хорошо дышится… — заметил Рэй, растягиваясь на татами. После выпитого сакэ его лицо приобрело сливовый оттенок.

— Вот что значит — выпить днём, — пробормотал он и тут же захрапел.

Интересно, Сэйдзи сейчас тоже в кругу семьи? От этой мысли опять закололо под ложечкой. Я никогда не ревновала Сэйдзи к жене и детям. Должно быть оттого, что «семья» для меня была слишком расплывчатым понятием. Та семья, в которой я родилась, была создана не мной. Семья, которую я построила сама, разрушилась безо всякого труда. Ни разу в жизни мне не довелось ощутить всем своим телом то, чем на самом деле являлась семья.

Сейчас я чувствовала ревность. Я ревновала не к тому, что эти люди составляют с Сэйдзи одну семью, а к тому, что у них есть повод быть рядом с ним. Среди уложенной в квадратную лаковую коробку еды на месте съеденных кусков образовались пустоты. Сквозь зияющие дыры влажно поблескивало дно. Блюдо заново заполнят, пищу плотно утрамбуют, и никто даже не вспомнит про эти пустоты, которые когда-то были здесь. «Отвратительное чувство», — подумала я. Снова чуть кольнуло в груди.

Он есть, но его нет.

Раскрыв ноутбук, я начала набирать буквы. «Роман», — посоветовал мне как-то Сэйдзи. Уже прошли новогодние праздники, а он так и не позвонил. Откуда-то из далёкой памяти всплыл эпизод из повести, написанной мною давным-давно, про женщину, которая посадила цветочные луковицы. То были луковицы крокусов; она закопала их в уголке сада, но так и не дождавшись, когда на проклюнувшихся ростках распустятся цветы, ушла из дома.

Придумала ли я бегущую из дома женщину, потому что так случилось и с Рэем? Историю мужа я полностью перенесла на бумагу, сама не замечая того, что заставляю женщину из своего рассказа поступать так же, как Рэй.

— Да-а, ведь она так и не нашла счастья, — сказал Сэйдзи, прочитав повесть. Тогда я работала не с ним, поэтому его мнение я услышала уже после того, как книга вышла из печати. Я даже не сказала Сэйдзи, что пишу повесть. Но он нашел её сам и, ничего не сказав мне, прочитал.

— Кто? — не поняла я.

— Женщина, которая ушла из дома.

Я точно помнила, что не писала в рассказе, что потом случилось с той женщиной. Я только тщательнейшим образом прописала сцену, как покинутый мужчина смотрит застывшим взглядом в густую желтизну цветущей семейки крокусов.

— От строк не исходит ощущение счастья в этой твоей повести.

— А разве можно вот так просто уйти и стать счастливым?! — помнится, ответила тогда я. Сэйдзи усмехнулся. Но в следующий миг на его лице промелькнула тень печали.

«Его нет, но он есть».

Поменяв слова местами, напечатала я на следующей строке. Писать — сложное занятие. Сознание настолько прочно захвачено окружающей реальностью, что сил, которые обратили бы всю мощь воображения на мир несуществующего, просто не остаётся.

Есть Рэй, которого нет. И нет Сэйдзи, который есть. Я занервничала. Охваченная беспокойством, я чувствовала только отчаянное желание просто увидеть его.

Неужели я так сильно привязалась к Сэйдзи? Эта мысль поразила меня. Но с другой стороны, моя привязанность вполне естественна, ведь Сэйдзи существует. Его не станет, и привязанность тут же потеряет конечную цель своего потока.

«Стоит только бросить вниз…» — вспомнились слова женщины. Пожалуй, и мне надо сделать точно также.

Это был голос Сэйдзи. Раздался он не из телефонной трубки. В конторе, куда я отправилась по работе, Сэйдзи не работал. Уладив дела, я села в лифт и вдруг услышала его голос.

— Это надо отметить, — произнес голос. Я подняла глаза — передо мной стоял ладного телосложения мужчина с гладкой и чистой кожей, ничуть не напоминающий Сэйдзи.

— Что-то не так?

По пути до первого этажа все кроме нас вышли. Я сверлила мужчину пристальным взглядом.

— Голос… — прошептала я.