Чтение онлайн

Ладно, занавес у них пока не задвигался, над его конструкцией еще трудился Толик. А аплодисменты пока звучали только в головах мальчишек. Но все-таки дело продвигалось.

Спектакль назначили на последнее воскресенье октября. За неделю до премьеры Марик сидел в своей комнате и, прикусив от усердия кончик языка, рисовал афиши. Афиш требовалось много: они планировали развесить их на всех столбах своей улицы.

«Приглашаем вас на спектакль Первого дворового театра музыкальной драмы „Отважный Гаврош“ по мотивам романа В. Гюго, 29 октября в 18.00 по адресу ул. Ленина, дом 8. Вход свободный. Стул приносить с собой обязательно!»

Про стул тоже Марик придумал. Потому что где столько сидений взять? А так каждый захватит из дома по табуреточке и будет у них настоящий партер.

Текст требовалось написать красивым и крупным почерком, а внизу каждой афиши Марик еще и рисовал две театральные маски. Чтобы всё по-настоящему!

Он как раз заканчивал седьмую афишу, когда в комнату вошла бабушка. Увлеченный делом, он ее даже не заметил.

– Вот, значит, чем ты занят вместо учебы, – раздалось за его спиной.

Марик тяжело вздохнул. Он не то чтобы скрывал свою идею от домашних. Скорее, не особо о ней распространялся, понимая, что бабушка с дедушкой вряд ли придут в восторг. Но теперь он решил не отпираться.

– В следующее воскресенье будет музыкальный спектакль. С моей музыкой. По «Отверженным», – повернувшись к бабушке лицом, спокойно сообщил он. – Во дворе у Семипаловых. Придешь?

– Посмотрим. – Лицо бабушки оставалось непроницаемым. – Марик, мы с дедушкой очень рады, что ты увлекся сочинительством. Но ты понимаешь, что это все баловство? Что в первую очередь ты должен осваивать школьную программу. Сегодня заходила Валентина Павловна. И жаловалась на тебя. Просила, чтобы я обратила внимание на твой дневник. Не хочешь его показать?

– Не хочу, – честно ответил Марик и тут же скис, потому что лицо у бабушки вытянулось. – Там нет ничего хорошего.

– Я догадываюсь. Дневник.

Пришлось доставать дневник из ранца. Бабушка полистала страницы. Посмотрела на внука поверх очков.

– Знаешь, твоего отца выпороли бы и за меньшее. И заперли бы дома, заставив заниматься за инструментом, пока от зубов отскакивать не будет.

– Скорее уж от рук.

– Марат!

Марик вздохнул, пожав плечами. Ну неинтересно ему играть Баха и Генделя!

– А что, если я посажу тебя под домашний арест? Что тогда будет?

– Тогда я буду убегать через окошко.

– Вот и я так думаю, – с грустью согласилась бабушка. – Совсем от рук отбился. Ступай в большую комнату. Там письмо от мамы пришло.

Она ожидала, что Марик со всех ног кинется в комнату за письмом. Первый раз со времени отъезда Алиса соизволила напомнить о себе. И что бы Гульнар-ханум по этому поводу не думала, она понимала, как важно для Марика получить весточку от мамы. Но Марик не тронулся с места.

– Хорошо, я позже посмотрю, – кивнул он, снова берясь за трафарет и перо. – Мне еще три афиши нужно дорисовать. А уроки я на завтра сделал, честное слово.

– Да бог с ними, с уроками, – пробормотала ошарашенная бабушка и вышла из комнаты.

* * *

Зрителей собралось больше, чем мальчишки могли мечтать. Казалось, во двор Семипаловых набились все жители их улицы, и даже кое-кто с соседних подошел – с табуретками, как и просили. Вот только ставить табуретки было уже некуда, некоторые устраивались чуть ли не в огороде. Марик боялся, что мама Рудика начнет ругаться – там же ее бесценные грядки. Но она даже не заметила проблемы. Айжан-ханум металась между соседями, стараясь всех угостить только сегодня приготовленным чак-чаком, разливала чай. Стаканов, конечно же, не хватало, и Марик бегал выпрашивал у бабушки дополнительные. Бабушка стаканы дала, но на вопрос, пойдет ли она смотреть спектакль, ответила уклончиво. Мол, чуть попозже, а то пирог в духовке. И вообще ей из окна все прекрасно видно. Что ж там видно-то – через два забора? Но спорить Марик не стал, не до того.

Нарядный, в белой рубашке и даже в бабочке, одолженной у деда, тщательно причесанный, он чувствовал себя именинником. Не важно, что он не на сцене, а за инструментом и публика его даже не увидит. Все равно это его спектакль: от идеи до песенки Гавроша, которая прозвучит в конце. Он, конечно, волновался, но вполовину меньше, чем Рудик. Приятеля просто трясло.

– Ты видел, сколько народу? – шептал он, выглядывая из-за занавеса-скатерти. – Человек двести!

– Заливай! Сто, не больше.

– Пятьдесят, – вставил веское слово Толик. – Сразу ясно, что у вас двойки по математике. Сто сюда никак бы не влезло.

– Все равно много! Мне страшно!

– Хватит ныть! – одернул друга Марик. – Ты же бесстрашный Гаврош! Давай уже входи в образ!

– Короче, Маэстро у нас самый умный, – ехидно заметила Ленка. – Сядет себе за пианино и не видно его, только слышно. Вот он и не волнуется. Потом на поклоны выйдет нарядный, в бабочке. А я тут позорься в обносках.

На Ленке было самое рваное платье, какое они смогли достать. А так как оно все равно смотрелось прилично, пришлось его еще немножко порвать и повалять в пыли, чтобы образ Козетты получился достоверным.

– Между прочим, вы меняетесь на сцене, а я играю весь спектакль, – парировал Марик. – Всё, начинаем, публика уже хлопает!

– Публика! Маэстро искренне считает, что у нас настоящий театр, – фыркнула Ленка, но мальчишки уже не обратили на нее внимания.

Начали бодро – с музыкального вступления. Сцена с Вальжаном – Толик играл уверенно, не хуже, чем на репетиции. Сцена в трактире, опять Толик теперь в нахлобученной на глаза шляпе – сгорбившийся старик Тенардье. Появление Ленки-Козетты, под грустную мелодию наблюдающей за недоступной ей куклой (кукла Ленкина собственная).

На прогоне спектакль длился сорок минут. Но сейчас Марику казалось, что он какой-то бесконечный. Ему приходилось и играть, и следить за тем, что происходит на сцене, и поглядывать на зал – уж очень было интересно понять, какой эффект производит их детище. Хотя вечер выдался прохладным, Марик вспотел так, что рубашку хоть выжимай. От напряжения ныли все мышцы, и ему казалось, что он играет хуже чем обычно из-за скованности в руках. Но соседи очень внимательно смотрели на сцену, никто не вставал, не уходил. Люди даже забыли про чак-чак и остывавший чай в стаканах.