М.Е.Р.Ф.И.
Шрифт:
***
— Как поживает твоя программа? — без особого интереса спросил Хейн, крепко вцепившись в скользкий поручень в метро. На высоте его глаз виднелись остатки наклеек с героями реалити-шоу. Чертыхнувшийся Лука едва устоял на ногах от резкого толчка дернувшегося поезда.
Выставку открыли в Бэллум Рубрум. От дома Луки было всего полчаса быстрым шагом, но тот наотрез отказался идти пешком. Во-первых, он засыпал на ходу, во-вторых, в отличие от Хейна, ненавидел длинные прогулки.
Сеть метро пролегала под всем городом, кроме центра Либро Витаэ. Особенно сильно метро разветвлялось в Паллида Мор: буквально на каждом километре был спуск под землю. Это было связано с особенностями застройки. Более восьмидесяти процентов улиц не предназначались для транспорта, по ним с трудом могли проехать даже небольшие погрузчики.
По мере приближения к центру метро становилось все менее ветвистым, под Либро Витаэ его не было вовсе — во всяком случае так говорили. Никто не мог проверить это, поскольку в цитадель контролеров попасть было крайне сложно, а уж выйти и вовсе невозможно. Лука в шутку называл Либро Витаэ царством Харона — древним подземельем, куда попадали души после смерти и откуда не могли выйти. Менее образованный Хейн называл центр ловушкой.
Развитая сеть была крайне удобной, а вот поезда не отличались комфортом: сидения были вырваны или испорчены, на свободных сидели бездомные, желающие погреться. Поезда резко дергались и тормозили, а потому поездка превращалась в попытки устоять на ногах.
Стоящий рядом Лука напряженно сопел, упираясь плечом в стену и лихорадочно пролистывая какой-то игровой сайт. На темном экране белыми буквами выделялись результаты, рядом с каждым ником мигал квадратик с аватаркой. Сидящая на краю планшета Дерк вертела головой и временами тыкала тонким пальчиком в строчки. На нее тряска поезда явно не действовала.
— Что? — поднял голову Лягушонок, сдвинув очки на нос. Из-за сине-зеленых стекол выглянули озабоченные разноцветные глаза. — Ты про что?
— Про программу, из-за которой ты отказал нескольким ухажерам, — протянул Хейн, помахав рукой перед носом друга. Костяшки на ладони покраснели и немного припухли, но тот почти не обратил на это никакого внимания. В их дыре подхватить любую заразу было проще, чем дойти до магазина, особенно если ты решил проехать на метро. — Эй, ты вообще тут, Лягушонок?
Глубоко вздохнув, тот поднял очки на лоб и потер глаза, заразительно зевая и цепляясь за поручень. Всклокоченный, наскоро прилизанный, с парой девчачьих заколок на макушке, тот больше всего напоминал безумного ученого-неудачника, бьющегося над решением жизненно важного вопроса, который оказывается не нужен миру. Вопросительно выгнув бровь, Хейн двумя пальцами подцепил почти упавшую сиреневую заколку с именем «Стейс» и показал ее другу.
— И? — не понял намека тот.
— Ты даешь заколкам имена?
— Естественно, нет, — отрезал Лягушонок, отбирая ее. Слова утонули в скрежете тормозов, и парень повторил громче. — Это имя девчонки, которая ее оставила мне. Когда она ушла, заколка осталась у меня, в общем, ты понял.
— Типа трофея? Обычно у себя оставляют трусики, лифчики, наручники…
— И что я с ними делать буду? — резонно возразил Лука, закалывая выбившуюся прядь. — А заколки полезные, они волосы держат.
Поймав выразительный взгляд друга, парень быстро отвернулся и вновь уткнулся носом в планшет, пролистав список до конца. Стянув с него очки, Хейн тут же нацепил их на нос, подняв свои. Им предстояло ехать еще 10 минут, и игнорирования Лягушонка начинало действовать на нервы. К тому же рука опять начала чесаться, и это немного раздражало.
— Мне идет?
Подняв голову, Лука тихо хихикнул, глядя на дредастого типа в черном плаще, футболке с надписью, посылающей в эротическое путешествие весь мир, и в круглых очках, сквозь которые желтые глаза казались потрескавшимися глыбами льда.
— Мне они идут больше.
Разочарованно промычав, Хейн отдал очки и оглянулся, встретившись глазами с лохматым мальчишкой семи лет. Тот явно был из Паллида Мор и ехал побираться. В огромной куртке, с голодными, испуганными глазами, он осторожно всматривался в лица равнодушных пассажиров, боясь заговорить.
Проследив за взглядом Хейна, Лука повернулся в ту же сторону, убирая планшет в сумку, и удивленно округлил глаза. Заметив это, мальчик робко подвинулся ближе, низко наклонив голову, и что-то прошептал.
— Что-что? — переспросил парень, наклоняясь ближе. Ему стало жаль малыша.
— Дяденька, кушать хочется, — пролепетал еще тише тот, почти повиснув на поручне. Стоявшие вокруг люди заворчали и непроизвольно отодвинулись, приготовившись выходить. Растерянный Лука поднял голову, глядя на равнодушно стоявшего друга.
— Хейн, что делать? Он голодный.
Вместо ответа тот рывком поднял попрошайку, схватив его за шиворот, и быстро обвел взглядом людей. Мальчишка дернулся, собираясь зареветь, но парень предупредил это.
— Не вздумай реветь. Где твой напарник? Думаешь, я не шарю в том, как деньги «букашкам» тырят?
Злобно сверкнув глазами, ребенок ловко вывернулся и шмыгнул в открывшиеся двери, оттолкнув Луку. Хейн удержал пошатнувшегося друга и втянул его внутрь.
— Что за ерунда? Тебе что, денар жалко? Ребенок едва стоит!
Злости Луки не было предела. Он отлично знал, что Хейн не любит тратить денары просто так, но отказать голодному, лишенному сил малышу, еще и так грубо!
— Лягушонок, ты наивный пень, — проворчал тот, проверяя свой планшет. — Видел, как за пацаном второй пролетел? Они работают в паре: один отвлекает, второй ставит «букашек» на планшеты поведшихся лохов. Я сам так работал, знаю. Лучше планшет проверь.
«Букашками» называли микрочипы размером с четверть ногтя. Достаточно прикрепить его на планшет, как вирус тут же проникал внутрь, взламывал счета и переводил деньги. Срок службы «букашки» был невелик: как только деньги оказывались переведены, срабатывала система самоуничтожения, и чип рассыпался. С ними предпочитали работать дети, более ловкие и незаметные, чем взрослые.
Хейн почти не рассказывал о своем детстве, и временами его признания или неожиданные навыки (например, взлом простейших механизмов дверей при помощи куска проволоки) вызывали у Луки удивление, смешанное с жалостью.