ЛЮБЛЮ
Шрифт:
такой период в моей жизни, когда передо мной открылись две доро-
ги – мучиться на постылой работе, получать деньги, которые зарабо-
танными не считаешь, пропивать их, или же, прекращая заниматься не
своим делом, уходить с завода и делать то, что нравится, в ущерб об-
щественному мнению. Выбрал вторую. Не обошлось без сложностей.
Матушкины подруги, узнав, что я бросил завод и сел за письменный
стол, советовали ей сдать меня на время в сумасшедший дом, чтобы
мог я там подлечиться и снова вернуться на завод. Поверьте, совето-
вали, чистосердечно желая добра и ей и мне. И я их всех знаю, все
они, как и мама моя, не злые, а напротив – очень добрые, порядочные
люди. Люди своего времени, своих представлений о жизни. Когда же
я маме объяснил, что такое их добро является злом для меня, она мне
не поверила, ведь за ней стояла вся её прожитая жизнь, а подругам
своим стала лгать, говорить, что я и без сумасшедшего дома одумался,
пришёл в себя и вернулся на старое место. Встречаюсь с её подругами
на улице, и они видят меня трезвым, чего не было, когда работал в
цеху. В их головы закрадывается сомнение, и они спрашивают, дейст-
– 169 –
вительно ли я вернулся на завод? Я, не желая, да и не умея обманы-
вать, говорю, не вернулся, сижу дома и пишу. Они звонят маме: «Как
так?». А она своё: «Он работает на старом месте». Вот вам и ещё один
рассказ. Мне легче так, ей эдак. Но, только не подумайте, Анна, что я
жалуюсь. Мне жаловаться грех. Я вот ругал коммунальные квартиры
и соседей, но вот сижу же по ночам на кухне, жгу свет, и никто за это
не бранит. Хотя, быть может, не ругают оттого, что за свет платим мы,
а клеенку, которая способна выгорать, соседка на столе не держит. Да,
и стол свой на кухню не выставляет. С соседкой живём мы мирно.
Мусор мы ей в чайник не кидаем, и не потому, что чайника у неё нет,
и сырую воду она предпочитает кипяченой, а потому, что всё это
смешно и недостойно человека. Впрочем, и она не кидает, потому что
с момента вселения ничего не мела и не мыла. Так что условия для
работы у меня самые благоприятные. Временами, правда, я дуюсь на
родных, надуваю щёки, но это больше от того, что сам не совершенен
и глуп. Условия для работы самые превосходные. Это я, не кривя ду-
шой, говорю.
– Вы всё-таки поедете к печнику? – Вдруг спросила Анна.
– Да. Два-три дня меня в городе не будет. Не бойтесь за меня,
ничего со мной не случится.
– Правда?
– Правда. Я, когда буду ложиться спать, глаза закрывать не бу-
ду. Стану за печником следить на всякий случай, что бы вы здесь со-
вершенно были спокойны. Да?
– Да, – рассеяно сказала Анна и, что-то припомнив, добавила. –
Как вы страшно всё это рассказали. Так перед глазами печник и стоит.
Пьяный, огромный, с блестящим топором в руке. Не ездите к нему,
пожалуйста. А, то... – не договорив, она снова расплакалась.
– Ну, вот, – добродушно сказал Фёдор и рассмеялся. – Я же по-
обещал. Всё будет хорошо. Не верите?
Анна издала губами писклявый звук, который должен был озна-
чать слово «верю».
– Вот. Я же вас не обманывал?
– Нет, – произнесла Анна более отчётливо.
– 170 –
– И на этот раз не обману. Успокойтесь. Никуда по возможности
отсюда не уходите. В любом случае дождитесь меня. А ещё я вам ос-
тавлю свой адрес и телефон.
Анна и Фёдор, решили вдруг прогуляться. Вышли на улицу,
стояла тихая ночь.
– Посмотрите! – Восторженно сказала Анна, показывая на не-
бо. – Какое светлое!
Фёдор поднял глаза и согласился с Анной. Небо действительно
было необычным. Светло-голубое, не ночное. С множеством звёзд и
без единого облачка.
Не сговариваясь, они взялись за руки и тихо пошли по безлюд-
ной московской улице на восток, навстречу новому дню.
*
*
*
Придя в четверг, восемнадцатого, вместе с Фёдором к Черногу-
зу, Степан и всю пятницу провёл у Корнея Кондратьевича.
Двадцатого, прямо от дяди, он собирался ехать в Цихисдзири, а
оттуда в Батуми. Степан любил Кавказ, Черноморское побережье.
В четверг, когда Фёдор, очнувшись в одиночестве за столом,
вошёл в комнату с роялем и увидел Черногуза плачущим, он нисколь-
ко не сомневался в том, что Корнея Кондратьевича растрогала музы-
ка. Но он ошибся. Черногуз плакал не от звуков, издаваемых роялем, а
от рассказа племянника.
Степан рассказал дяде о том, как после поминок Петра Петро-
вича, поехал с Галиной Макеевой, на такси отвозить домой её инсти-
тутскую подругу. Как та подруга, боясь темноты в подъезде, попроси-
ла проводить её до квартиры. Галя осталась ждать в такси.
Выйдя из подъезда через пять минут, совершенно забыв о
Макеевой, он расплатился с таксистом и сказал: «Езжай, шеф, я ос-