Чтение онлайн

— По-моему, ты сказал, что помогал ему его искать?

— Я помогал… Я… Дело в том… — Хью смутился: он не знал, что ответить. Он боялся, что Кен уличит его во лжи.

Тетя Кэт, спохватившись, вдруг принялась рассказывать, что дяде Бобу пришлось вернуться и переодеться в рабочую одежду, но было уже поздно. Теперь уже ничто не могло освободить Кена от того дикого страха, который языком пламени вспыхнул в нем.

— Я в западне! — вскрикнул он.

Они хором принялись уговаривать его не шевелиться.

— Нет, нет, — убеждала его тетя Кэт, — Не двигайся. Сиди смирно.

Но Кен был не в силах совладать с собой. Его обуял страх. Он не мог устоять перед желанием что-нибудь сделать, что-нибудь предпринять. Он попробовал продвинуться назад, но не сумел; сделал попытку тронуться вперед, пополз, извиваясь, как червяк, и упираясь ногами в землю.

— Остановись, Кен! — кричала тетя Кэт. — Ты только сделаешь себе хуже. Остановись!

И вдруг земля под Кеном заколебалась, прогнулась, осела. Он попытался за что-нибудь схватиться, но кусты поползли вслед за ним. Он вскрикнул. И не увидел своих ног, только почувствовал, как они куда-то проваливаются, скользят вниз, почувствовал, что земля раскалывается, трескается, хрустит, рушится.

Кен издавал один вопль за другим, потом вдруг у него перехватило дыхание, он смолк, и только сердце вырывалось из груди, на руках появилась кровь от новых порезов, а губы запеклись и пересохли.

Внезапно скольжение прекратилось. Он очутился по бедра в чем-то мягком и застрял. Ноги его были погружены во что-то странное. Он мог двигать пальцами, но не видел их. Он слышал, как что-то где-то падает, но что именно, тоже не видел. Он опустился на семь или восемь футов под землю и очутился в полной перегноя глубокой чаше из корней, мусора и веток, которые осыпающаяся земля была не в силах потревожить.

Кен поднял полный страха взгляд на перечеркнутый корнями прямоугольник из света и тени. По небу разливался золотистый свет, отливали золотом и теперь такие далекие от него листья и ветки.

Откуда-то сверху доносились голоса и крик, но разобрать их он не мог. Они тоже были чересчур далеко и потому не различимы. И вдруг он вспомнил про свой сон. Воспоминание об этом сне нахлынуло на него с такой силой, что он забыл про все, даже про опасность. Он понял, где он. Он очутился в той самой яме, куда с криком провалились золотые люди. Но теперь это был не сон, это была явь. А падали, оказывается, куски досок и комья земли, которые осыпались со стенок шурфа и летели вниз на глубину в шестьдесят футов.

По-видимому, это была та самая яма. Он не знал почему, но был в этом уверен.

— Кен! Кен!

Голос был так далеко, что ему даже не захотелось откликнуться.

Он очутился в золотой яме, где были золотые орешки.

— Кен! Кен! О господи! Кен!

— Папочка! Папочка!

Снова крики и мужской голос:

— О господи, не может быть!

Кену вдруг захотелось ответить им, но у него не было сил. Ему трудно было дышать. Потом ему захотелось встать и освободить ноги, но у него ничего не получилось.

— Папочка. Кен что, погиб? (Хью, как маленький, зовет отца «папочкой».)

Что-то, похожее на удар кнутом, просвистело в воздухе, кто-то забормотал, потом ахнул, затем посыпались приказы:

— Лучше всего секач. Им можно рубить, как топором. А чтобы убирать то, что мешает, берись за грабли, Кэт. Хью, неси веревку. Шевелись, парень, шевелись. Мне нужна веревка.

Кен сделал еще одну попытку освободить ноги, и снова вокруг него началось движение: сначала заколыхалась та подушка из перегноя, на которой он сидел, а от нее один за другим пошли круги. Кен начал понимать, что означают эти круги, и, как зачарованный, со страхом следил за ними. В стенках шурфа появлялись отверстия, откуда, словно они там росли или их оттуда вытягивали, медленно выползали пучки тонких волос, и тогда начинала падать, хлюпая и осыпая его градом острых комков, земля.

Внезапно ему показалось, что к нему вернулся голос, и он вскрикнул:

— Дядя Боб!

Нет, стояла тишина. Кену только почудилось, что он крикнул.

Подушка разлетелась на куски, превратившись в обрывки, лохмотья и пыль; поток листьев, сучков и плесени прорвался сквозь паутину из корней, и Кен полетел вниз.

Джоан сидела в самом конце сада на пороге курятника, прижимая к себе своих бентамских курочек, воркуя с ними, когда услышала, как Фрэнси разговаривает сама с собой. Фрэнси рвала георгины. У нее в руках уже был букет больше ее самой.

— Все ушли. Ушли и меня бросили. Мне не разрешают рвать георгины. Мама сказала, что нашлепает меня, если я буду рвать георгины, но мама тоже куда-то ушла. Я попрошу Томми Бэйрда жениться на мне. Томми Бэйрд нравится мне больше, чем Чарли Бэйрд. Томми Бэйрд никогда бы не ушел. Все ушли, а меня бросили. Мамочка ушла, папочка ушел. Джоан велела мне заткнуться. Джоан не разрешают говорить мне «Заткнись!»…

В саду со стороны дома появился Хью. Он шел с трудом и непрерывно звал Джоан, звал и звал, словно его жизнь зависела от того, откликнется она или нет.

— Я здесь! — крикнула она. — В курятнике. Далила и Иезавель остались в живых. Лиса их не тронула.

— Вы все от меня убежали, — заверещала Фрэнси, швырнув георгины на землю. — Вы все гадкие, бросили меня одну.

У Хью кололо в боку, он прижимал руку к больному месту, и при виде бегущей прямо на него Фрэнси, которая вся кипела от негодования, он по-настоящему разозлился. Фрэнси, хоть она и маленькая, не имеет права кипятиться, во всяком случае сейчас. Он показал ей кулак, и Фрэнси остановилась как вкопанная.

— Тебе не позволяется меня бить! — закричала она, — Я скажу мамочке, что ты меня ударил.

Хью, которого несправедливо обвинили, по-прежнему прижимая бок, только сверкнул на нее глазами и, обратившись к Джоан, с трудом выдохнул:

— По-моему, Кен погиб.

Джоан побледнела.

Он исчез. Земля проглотила его. Правда. По-настоящему проглотила.

Джоан молчала. Она была не в силах произнести ни звука.

— Кен погиб, — заверещала Фрэнси, — Кен умер, как умирает цветок. Почему Кен умер? Я не хочу, чтобы Кен умер, как цветок.