Чтение онлайн

Сапоги. Единственное, что Воронин смог бы выделить в этом кошмаре как запомнившееся, отпечатавшееся в памяти. Никогда ранее ему не приходилось летом ходить в высоких кожаных сапогах. Бегать кросс в сапогах, строем ходить на обед в сапогах, проводить десятиминутные перерывы в казарме, между занятиями, в сапогах.

Дома и в колледже все было по-другому. Если жарко – кроссовки или сандалии, если дождливо – легкие полуботинки, ну, а в общаге, в своей комнате – тапки. Это казалось нормальным и естественным. Теперь все виды обуви заменили сапоги, их тщательно подобрали каждому новичку в первый же день. Интендант на складе, ухмыляясь, сказал тогда, что бронекожу они не получат – молоко еще на губах не обсохло, а к обуви уже пора привыкать.

Бронекожей ликвидаторы называли специальный костюм высшей защиты, в котором работали «на выходах» – на других планетах. С первого дня Воронин узнал, что бронекожа сращивается с сапогами и шлемом, создавая единое целое – замкнутое пространство, внутри которого боец зонд-команды может дышать через встроенные фильтры-регенераторы воздуха. Или через кислородные баллоны, если необходимо.

В общем, бронекожу им не дали, а к сапогам заставили привыкать с первого дня. Это оказалось далеко не просто. Сапоги, хоть и кожаные, были очень толстыми – внутри скрывались два защитных слоя из металла. Верхний представлял собой плетеную сеточку с очень мелкими ячейками – через них не проходило лезвие ножа. Клещ показал на старом «экспонате» – чьем-то башмаке сорок пятого размера, списанном в утиль. И пояснил, что если застревает лезвие ножа, то застрянут и коготь опасного животного, и жало скорпиона. Правда, он тут же добавил, что расслабляться не следует, все зависит от силы удара, на некоторых планетах сержанту приходилось встречаться с иглоколами, которые пробивают верхний предохранительный слой.

Для более качественной защиты ноги существовал и второй слой, состоявший из закаленных металлических пластинок. Маленькие чешуйки хитрым образом соединялись между собой внутри кожаной основы, благодаря этому голенища гнулись, но тяжесть все равно получалась приличная. Ведь, кроме защиты голени, инженеры-проектировщики позаботились и о стопе, а потому в подошве чудо-обуви находилась толстая стальная пластина.

В первые дни таскать этот подарок было весьма обременительно, к обеду Сергею начинало казаться, что к каждой ноге у него привязано по пудовой гире. Мышцы ныли страшно, молили об отдыхе, но у Клеща была программа занятий с новичками, и он не мог отклоняться от составленного графика. При любом удобном и неудобном случае сержант напоминал новобранцам, что на подготовку к реальным действиям у них только два месяца, а это немного, совсем немного.

От усталости и боли Воронин каждый вечер еле передвигал ноги, у него почти не хватало сил даже на то, чтобы помыть лицо и почистить зубы. Неудивительно, что в итоге и он, и другие неопытные бойцы, не служившие в армии, нарвались на неприятность – с той стороны, откуда совсем не ждали.

Они целый день бегали и ходили в кожаных сапогах, и это летом, а в результате – ноги потели и пачкались значительно быстрее, чем в прежней, гражданской жизни. По вечерам следовало мыть не только лицо и руки, но и стопы, только у Сергея не было для того сил. Даже думать о гигиене не хотелось.

В результате человек семь-восемь новобранцев в один и тот же день заработали грибок, который съел кожу между пальцами ног. Ходить в сапогах стало невозможно, пораженные места страшно чесались, причем Воронин понял, что это покруче наркомании – чем больше он скреб больные места, тем сильнее хотелось. И наслаждение испытывал не только от зуда, но и от того, что наступила короткая пауза в изматывающих тренировках.

Клещ, однако, долго расслабляться не позволил. Все, как он выразился, «тормоза из бронепоезда», были срочно отправлены в блок санобработки. Чудо-грибок убили очень быстро – до обидного быстро. На восстановление новобранцев медики потратили менее суток, и уже следующим утром сержант безжалостно поднял всю зонд-команду на утренний кросс, пообещав скормить кроковольфам того, кто еще раз «глупо лоханется».

Кроссы они бегали каждый день. Сначала – трехкилометровые, потом, на второй неделе – уже пятикилометровые. А к концу оной Клещ и вовсе озверел – теперь по утрам «Метла-117» разменивала «десятку», и сержант постоянно орал, что детский сад окончен, боец обязан стойко переносить все тяготы и лишения службы. К слову, сам Клещ десятку бегал спокойно, ухитрялся при этом еще и разговаривать с нерадивыми подопечными.

А «тормозов» было много. Такая дистанция тяжело давалась не только Сергею или Ботанику, многие хрипели и задыхались, а после финишной черты валились в пыль. Кастет, например, несколько раз пускал слезу и мамой клялся, что больше не побежит, но потом вновь выходил на старт вместе со всеми, матерясь так изощренно и вычурно, что удивленно качал головой даже Дэл.

Однако тяжелее всего кроссы давались Наркоше. Может, он и завязал, как недавно уверял Клеща – взять «дурь» все равно было негде, – но вот с физической формой у этого парня существовали явные проблемы. Он не раз и не два переходил на шаг, морщась от боли и хватаясь за сердце, только сержант бдительно следил за всеми. Кажется, он был готов тащить бойца за шкирку или колоть сзади ножом, если тот посмеет ослушаться приказа и не возьмет нужный темп…

Наркоша вновь переходил на бег трусцой, хрипел и дышал так страшно, что даже у Сергея, который ни бельмеса не смыслил в медицине, все чаще возникали опасения, что у бедняги просто откажет сердце.

А Клеща, похоже, это нисколько не волновало, он доводил физическое состояние подчиненных до определенного уровня, вновь и вновь повторяя одно и то же: «Боец обязан стойко переносить все тяготы и лишения службы».

Постепенно эта фраза, которую Воронин возненавидел со второго дня, вытеснила из мозга многие глупости, заменила и допинг, и лекарства. Сергей начал понимать, что такое «делать через не могу», что такое подготовка бойцов спецподразделений, когда человек регулярно вынужден поднимать свою планку: сегодня выполнять то, что вчера казалось невозможным, а завтра – только смеяться над тем, что казалось невозможным вчера.

Он зверел и матерел на бегу. Он помнил слова Клеща, сказанные в первый день знакомства: к концу двухмесячного курса от девятнадцати человек останется пятнадцать. И убыль произойдет естественным путем. Теперь ни один из новичков не задавал глупый вопрос: что это за «естественный путь»? Теперь каждый понимал – слабаков затрахают до смерти. Те устанут сопротивляться, сами повалятся в пыль, с хрипом, с пузырящейся черной кровью на губах. Но тогда уже поднимать их никто не станет. Ни один врач базы, ни одна команда реанимации. Здесь заботятся только о ликвидаторах. О тех, кто готов сражаться, преодолевая боль, кровь, усталость. Те, кто сдался, – отправляются в отвал. Как на любых старательских приисках. Порода – в одну сторону. Шлак – в другую.

Воронин сжимал зубы, учился работать через «не могу». Слушал хрипы Наркоши, мат Кастета и гадал: кто будет первым?

Иногда он вспоминал прошлую жизнь, но не так, как в первые дни пребывания здесь. Сначала ему никак не удавалось привыкнуть к новому существованию, он все ждал и верил: вот сейчас всемогущий Некто дотянется до него откуда-то с неба, хлопнет ладонью по плечу, с усмешкой скажет: «Все, Воронин, хватит! Давай, просыпайся!»

Сергей подскочит на своей кровати в комнате общаги, которую они уже три года делят с Леоном Бертьеном. Подскочит, убедится, что ему просто приснился страшный сон. Он будет хохотать и прыгать от счастья. Он разбудит Леона, отвечая на недовольное ворчание приятеля громким смехом. Он будет беспричинно счастлив целый день, а то и больше. Он будет улыбаться всем встречным людям на улице, радоваться каждому дню.