Чтение онлайн

– Везет мне на провожатых, – говорит Тоотс, слушая Лесту. – В Паунвере был у меня этот шишига Кийр, а здесь ты. В Паунвере я и сам кое-как справился бы, а здесь многого бы не увидел. Одним словом – мне везет. Если и с займом все пройдет гладко, то я могу быть более чем доволен поездкой в город.

Друзья шагают дальше, проходят через так называемый Ангелов мост и задерживаются только возле обсерватории. Гость из России охотно осмотрел бы и это учреждение, но здесь у Лесты нет знакомых. Может быть, как-нибудь в будущем им удастся заглянуть и сюда, ведь Леста постоянно живет в городе и сможет разузнать, когда и как можно попасть в обсерваторию.

Спустя некоторое время друзья снова оказываются в центре города, где их встречает шум повозок и уличная пыль.

– Неудивительно, – рассуждает управляющий, – что столько народу гуляет на Тоомемяги – люди спасаются там от всего этого шума и гама.

– Возможно, – отвечает Леста. – Но некоторых господ ты можешь встретить там в любое время – с утра до вечера; их в насмешку даже прозвали «тоомескими барами».

– Вот как, – бормочет Тоотс. – Но будь добр, Леста, посмотри-ка вон туда – не знаменитый ли это коммерсант Киппель беседует на углу с каким-то господином?

– Он и есть.

Но коммерсант успел и сам заметить молодых людей. Быстро распрощавшись со своим собеседником, он шагает им навстречу.

–Ну хорошо, – обращается он к ним еще издали, – а как же с нашей рыбалкой, господин опман? Вы, конечно, ночуете в городе?

– Ночевать-то он будет, – отвечает за приятеля Леста. – Но не думаю, что пойдет рыбу ловить. Да и вообще я не слыхал, чтобы кто-нибудь приезжал из деревни в город на рыбную ловлю. Господин опман в сущности впервые в Тарту, и у него здесь есть дела поважнее, чем ваша рыбалка. А если вы так уж сильно жаждете ухи, так вот вам четыре рубля восемьдесят копеек, купите завтра на рынке рыбу и варите. А господина опмана оставьте на вечер мне. Я поведу его в сад «Ванемуйне»; по-моему, это интереснее вашей рыбной ловли.

– Как сказать – возражает коммерсант. – Если я утром притащу домой, скажем, пару щук, так их, во всяком случае, можно будет в котел положить; но чтобы кто-нибудь был сыт одной музыкой… как-то не верится. Ну, а что сам господин опман на это скажет?

– Нет, – отвечает Тоотс, – лучше пойду в «Ванемуйне». Раз уж мы начали осматривать в Тарту самое важное, так надо это довести до конца.

– Как хотите. Но, по крайней мере, раздобудьте утром «три звездочки» к моему приходу.

– Это дело другое. Это можно.

Закусив в одном из ресторанов, друзья еще некоторое время прогуливаются по городу, останавливаясь по дороге перед витринами магазинов. Мимоходом заглядывают и в магазин сельскохозяйственных орудий: управляющий внимательно осматривает здесь сеялку я пробует ее механизм. К этой сеялке, говорит он, надо будет «приглядеться», если удастся получить ссуду.

Наконец наступает час, когда в саду «Ванемуйне» начинается концерт, и школьные друзья направляют свои стопы к прославленному храму эстонского искусства. Гость из России поражен при виде столь внушительного сооружения в таком сравнительно небольшом городе; и главное – ведь это свой, эстонский театр, свидетельство культурного роста родного края и всего народа. У Лесты глаза прямо-таки сияют от счастья, когда он рассказывает другу историю этого замечательного здания. При этом он останавливается и на всей истории общества «Ванемуйне», вспоминает и наиболее известных эстонских общественных деятелей, группировавшихся вокруг него. Это было еще в те годы, когда эстонский народ впервые стал освобождаться от ига духовного рабства или, по крайней мере, существовала уже вера в это освобождение. В наши дни период этот называют «эпохой пробуждения». Тех, кто пробуждал народ, было, конечно, не так уж много – это была всего лишь горсточка эстонцев, веривших в национальный подъем; большинство же интеллигентов устремилось в широкое лоно Российской империи или же предпочло пристроиться к прибалтийским немцам. И пусть не кажется школьному товарищу, что народ сразу услышал призыв той горстки. Нет, имеется и в наше время немало людей, еще только протирающих глаза и раздумывающих: встать им или снова погрузиться в дремоту – а там будь что будет. И пусть не обижается школьный товарищ, что Леста говорит с ним о вещах, вообще-то всем известных: он делает это для того, чтобы воссоздать перед приятелем более или менее полную картину истории народа. Ведь Тоотс давно уехал из родных мест и, вероятно, не имел ни времени, ни возможности познакомиться как с более отдаленным, так и недавним прошлым своих соотечественников.

– Ничего, ничего, – живо откликается управляющий. – Все, что ты говоришь, очень поучительно. В этих вещая я действитеьлно должен начинать с азов. Сызмальства ничему не учился и вырос – ничего не знаю. А мне о родном крае следовало бы знать побольше: уеду опять в Россию или останусь здесь, все-таки я – эстонец.

– Ну, а сейчас, – продолжает Леста, – сейчас, когда ты уже знаешь, что Тарту – это «центр духовной жизни» Эстонии, следует знать и то, что центр этого центра по вечерам слушает музыку в саду «Ванемуйне». К счастью сегодня прекрасная погода и тебе удастся увидеть, кое-кого из тех видных деятелей, о которых на чужбине ты, вероятно, только краем уха слышал. Многие из них, конечно, проводят лето в деревне, в Финляндии, на островах и еще бог знает где, но некоторые остались и здесь.

– Очень интересно.

– Я мелкая сошка, – замечает Леста. – Мало с кем из важных деятелей знаком, но в лицо я их знаю.

– Ладно, покажешь их мне хоть издали.

– Погоди немного, – отвечает Леста. – Сначала пройдем по аллее и поглядим на замечательное здание театра и с этой стороны. Когда я смотрю на него со стороны улицы, оно мне кажется чуть сумрачным и громоздким, как рыцарский замок, зато со стороны сада оно выглядит гораздо веселее. Плющ, вьющийся по стене, делает его еще красивее. Здание это построено по проекту финского архитектора Линдгрена, и стоило оно около ста пятидесяти тысяч рублей. Говорят, архитектор сильно затянул дело с чертежами: долго на бумаге у него только и было, что одна-единственная линия. Эту самую линию он и показывал посланцам из Эстонии, когда те несколько раз приезжали за чертежами, а он их уверял: «Скоро будет готово. Видите – начало уже положено!». Но затем маэстро вдруг загорелся и вдохновенный проект был быстро закончен.

– Вполне возможно, – замечает Тоотс, – архитектор ждал, когда на него низойдет вдохновение.

– Ну да. А сейчас, Тоотс, я покажу тебе одного из тех самых. Видишь, там вот наверху за столиком… молодой человек в соломенной шляпе… это молодой писатель, больше, правда, критик, во всяком случае очень популярная личность.

– Подожди, подожди, мне его не видно как следует. Пусть он сначала рот закроет – он сейчас зевает. Ага, вот этот самый. Да, я в газете встречал его фамилию, но… неужели он эстонец?

– Конечно, эстонец. Отчего ты думаешь, что он не эстонец?

– Да он скорее на арапа похож. Я когда-то видел картинку, на которой негр рассказывает что-то важному барину… а рядом стоит девушка… Так же выглядит и этот ваш писатель и критик. А он тоже написал книгу, как и ты?

– Больше, гораздо больше книг, Тоотс. Ради бога, не сравнивай меня с другими. Я же сказал – я человек маленький… начинающий… даже меньше чем начинающий. Короче говоря, меня даже не существует. А он написал уже много – печатался в газетах, в альманахах, выпустил несколько своих книг. Кроме того, он часто открывает новые таланты и сам руководит ими. Он, так сказать, представляет уже определенное литературное течение. Ах да, кроме того, он еще и политический деятель. Не помню, рассказывал ли я тебе, что я и к нему ходил со своей рукописью. Он был очень любезен, хвалил меня за то, что я именно к нему обратился за советом. Он, мол, всегда поощрял молодежь и стремился ей помочь, чем только мог. Он прочел мне пространную лекцию об искусстве и литературе и похвалил кое-какие из моих стихов. Но… не знаю, то ли я был слишком глуп, то ли его речи слишком умные, но я так и не понял, что мне, собственно, следует делать. «Да, талант у вас есть, – сказал он, – это несомненно. Упражняйтесь и время от времени наведывайтесь ко мне».

– И ты наведывался?

– Разумеется. И все с одними и теми же стихами, ничего к ним не добавляя и не убавляя.

– Ну и что?

– Он сказал: «Ага, вот видите, теперь они гораздо лучше. Еще разок их переработайте и снова придите ко мне».

– И ты пришел снова?

– Пришел. Пришел, дорогой. И опять с теми же самыми. Тогда меня похвалили за прилежание и упорство и сказали: насколько беспомощны и нескладны были мои стихи раньше, настолько хороши они теперь. Теперь у него нет больше никаких возражений и я могу сдавать их в печать. Но…