Летний дождь
Шрифт:
Они разрываются между своими прошлыми жизнями и жизнью настоящей: у каждого остались дети-кровиночки. Они уже давно взрослые и по разным городам, с ними нужно разговаривать, встречаться, отдавать им свою родительскую любовь. Которая, в отличие от любви супружеской, даётся один раз и на всю жизнь…
Я женился, когда мне было двадцать лет. Смотрел за свадебным столом на своих родителей, родителей невесты и думал, что – вот у нас жизнь начинается, а у них уже всё закончилось. Им уже по сорок лет. Они уже старые.
Сейчас я прихожу на работу, где в соседнем кабинете руководитель кружка аквалангистов, признанный у нас во Дворце пионеров поэт, Борис Дмитриевич. И, в последнее время, вид у него какой-то отсутствующий, потерянный. На вопросы отвечает невпопад, здоровается по четыре раза, а иногда совсем забывает.
Ему уже за семьдесят. Подниматься на этаж уже, да, трудновато: суставчики. Ничего, потихоньку, с остановочками… Зрение уже тоже ни к чёрту. Очки, лупа.
Пребывающий всё время в каком-то потустороннем мире, Борис Дмитриевич только одним сейчас живёт: он СМС-ки пишет. Получает и пишет. Зрение ни к чёрту, поэтому он, вначале надевает очки, потом берёт в руки толстую лупу и СМС-ки читает, а потом, всё в том же снаряжении, начинает вытыкивать на мобильнике ответное послание. Новые технологии, блин…
Иногда, получив электронную записку, вскакивает и ковыляет к двери.
Его потом видно во дворе, где Борис Дмитриевич, расплывшись в счастливой улыбке, что-то в телефон рассказывает.
Ходит из конца в конец по двору, прижав к уху мобильник, даже хромать забывает.
Мы люди взрослые, глядя на Бориса Дмитриевича со стороны, без всякой лупы понимаем, что длинные разговоры, на которые он безжалостно расходует свою пенсию – явно не о судьбах России.
А я ещё думаю: вот, сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет…
Со стороны тем, кто на два – три десятка лет моложе, все эти причуды пожилых людей, кажутся аномалией, болезненным отклонением. Потому что с ними будто бы происходит то, чего уже давно не должно происходить.
Но нет того предела где этот Господень подарок – Любовь – может застигнуть человека.
И им, тем, кто моложе, хочется сказать: – Подождите… Время летит быстро…
И всё это ещё у вас впереди…
ПОБЕГ
«Наказывай сына своего, и он даст тебе покой, и доставит радость душе твоей».
Книга Притчей Соломоновых.
Мне понадобилась Библия. Не знаю, куда задевал свой экземпляр, искать было лень, я зашёл к маме, испросить у неё книгу на пару минут.
Мама моему визиту обрадовалась. Скучно ей. Поговорить не с кем. Я раньше наведывался чаще, но, когда разговор заходил про сноху, говорил, что мне это не интересно, извинялся и сбегал. А беседа, если с чего и начиналась, всегда сваливалась к наболевшей «про сноху» теме.
Ну и – грешен, конечно – редко я заходил к маме, чтобы «просто так».
В общем, зашёл я к маме, и разговор, к случаю, зашёл о Библии.
– Вот, сколько читать ни берусь, не интересно мне, – делится своими впечатлениями мама.
– Ну, знаете, это же книга не художественная. Это – скорее учебник. Конечно, совсем не интересно сесть на досуге и читать учебник физики, или по высшей математике. Библия – это учебник жизни. Тоже – правила, формулы…
– Вот я Джека Лондона читаю…
– Конечно, Джек Лондон позанимательней.
– А вот в Библии правильно написано, что родителей надо уважать…
Я хватаю Библию, целую маму и тихонько пячусь к двери: сейчас начнётся «про сноху».
Листаю книгу, ищу нужное мне место. В «Притчах Соломоновых» наталкиваюсь на стихи, подчёркнутые шариковой ручкой. Это мама работала с текстом.
Первое, на что упал взгляд: «Наказывай сына своего, и он даст тебе покой, и доставит радость душе твоей»…
Ну, что ещё могло более приглянуться моей маме в «Книге книг»? Конечно, тема воспитания. Тем более, так внятно, понятно раскрытая всего в нескольких строчках.
В детстве мама меня воспитывала «лозиной». Ну, это, кто не знает – гибкий такой прутик из ивового кустарника, талы. Ещё его называют «талинкой».
«Талинка» – это было мамино «ноу хау». Как она с готовностью объясняла непосвящённым, «талинка» – весьма гуманный предмет для воспитания детей, особенно, своих. Ежели ею хлестать по любимому чаду, то, ввиду хилости инструмента, органа никакого ему не повредишь, а в детское сознание проникнешь. Причем, по какому бы месту ему ни попал, цель воспитательная обычно бывает достигнута: ребёнок вину свою осознаёт, туда, куда не надо, больше не лазит, то, чего ему сколько раз говорили не делать – не делает.
Или – уже искуснее всё это старается от маменьки скрыть.
Талинка всегда лежала у нас над дверью, концами на двух гвоздиках, как меч самурая.
Я уже не помню, что, но однажды я опять где-то что-то нашкодил. Преступление моё было очевидно, требовало наказания. То, что наказание неотвратимо, я, как можно догадаться, впитал, чуть ли не с молоком матери. Мама произносила обвинительную речь. Она помогала ей в таких ситуациях проникнуться чувством справедливого гнева. С каждой новой фразой она убеждалась сама, и убеждала меня, что, пусть не кровью, но – чистосердечным страданием вину свою я должен искупить.
Во время всего воспитательного процесса я должен был стоять и слушать маму. И ждать, когда она своими словами рассердит себя до того, что схватит с гвоздиков лозинку и начнёт меня хлестать.
Бежать никуда было нельзя. Маму всегда нужно было слушать и слушаться.
Ну, а тут я что-то не выдержал. Мальчиком я рос в целом послушным, но не железным.
Улучив моментик, когда мама, устремив куда-то вдаль, наполненные слезами и горечью, глаза, произносила заключительные фразы, (музыканты называют это кодой) я бросился к двери и уже через мгновение был на улице.